Алексей сунул озябшие руки в карманы пальто. Выдохнул облачко белого пара.
Не ответил сразу, подбирая слова.
— Как сказать… — голос Морозова прозвучал ровно, почти обыденно, сливаясь с шумом ветра. — Помнишь Шекли, «Обмен разумов»? Я как Марвин, только прыгнул не в пространстве, а во времени. Моё тело осталось в моем времени, а сюда «перекачали» только сознание. Всю базу данных. Весь опыт. Всю архитектуру.
Программист замер. Сигарета в его пальцах почти истлела, подбираясь к фильтру.
— Я знаю, как работает шина, потому что в моем времени этот стандарт давно стал музейным экспонатом, — Морозов говорил медленно, взвешивая каждое слово. Он чувствовал колоссальное, физическое облегчение от того, что снимает с себя этот свинцовый панцирь лжи. — Я знаю английский, потому что вел переговоры с заводами на другом континенте. Я не боюсь Волкова, потому что его мир, вся эта монументальная номенклатурная глыба, в моей памяти уже давно рассыпалась в труху.
Громов моргнул. Отступил на полшага назад.
— Ты… из будущего, — это прозвучало не как вопрос, а как попытка прочитать системную ошибку на экране.
— Да.
— И что ты здесь делаешь? Предотвращаешь ядерную войну? — в голосе Евгения прорезался нервный, защитный сарказм. — Почему ты возишься с паршивыми герконами и воруешь клей, если ты знаешь всё? Собери лазер. Изобрети антигравитацию.
Морозов горько усмехнулся.
— Брэдбери. «И грянул гром», помнишь? Раздавишь бабочку в прошлом — изменишь весь ход истории. Я здесь хожу по минному полю, Женя. Прямо сейчас я создаю будущее для этого мира, но шаг за шагом уничтожаю своё собственное. То, в котором родился. Я не могу просто пойти к министру и выдать чертежи микропроцессоров. Система меня сожрет, она не переварит такой скачок. Поэтому я вынужден играть в партийные игры, клеить латунные шильдики и прятать прорывы под видом школьных кружков. Я меняю мир осторожно. Чтобы не раздавить бабочку.
Громов молчал. Пепел с его сигареты обломился и упал на мокрый асфальт, растворившись в грязной луже.
Они стояли друг напротив друга посреди спящего, замерзшего города. Два инженера. Две эпохи, замкнутые в одном узком переулке.
Евгений наконец отмер. Он бросил окурок под ноги и тщательно, с излишней силой растер его подошвой ботинка. Поднял воротник куртки, пряча подбородок от ветра.
— Знаешь, Леша, — Громов криво усмехнулся, пытаясь сохранить привычную иронию. — Как советский гражданин, воспитанный на принципах материализма, я обязан прямо сейчас сдать тебя в психдиспансер. Это полная, клиническая шизофрения. Бред величия, осложненный переутомлением.