Отодвинув табуретку, Люба резко поднялась. Ей не хватало воздуха.
* * *
Коридор второго этажа встретил прохладной, гулкой тишиной и запахом мастики. Здесь не гудели трансформаторы. Здесь было только эхо шагов и тусклый свет дежурных ламп в решетчатых плафонах.
Она дошла до умывальника в нише возле лестничного пролета. С силой крутанула фаянсовый вентиль. Ледяная, ржавая в первые секунды вода ударила в раковину. Люба подставила обожженный палец под струю. Кожу заломило от холода, пульсирующая боль начала неохотно отступать, оставляя после себя ноющее жжение и красный волдырь.
Девушка оперлась здоровой рукой о влажный кафель стены. Закрыла глаза. Хотелось просто уйти домой. Забраться под колючее шерстяное одеяло и не видеть больше этих проклятых алюминиевых бочонков, не высчитывать микрофарады, не чувствовать свою профессиональную несостоятельность.
Сзади послышались тихие шаги. Скрипнула подошва ботинка по линолеуму.
— Сильно прижгла?
Люба вздрогнула и обернулась. В полутора метрах стоял Евгений Громов. Программист переминался с ноги на ногу. В руках дымились две толстостенные фаянсовые кружки.
Он не ухмылялся. Привычное снисходительное превосходство программиста испарилось. Громов выглядел предельно вымотанным: под глазами залегли глубокие тени, воротник рубашки расстегнут, на щеке пятно от копировальной бумаги.
— Жить буду, — хрипло ответила Люба. Она торопливо закрыла кран и стряхнула воду с руки, стараясь спрятать палец в карман халата. — Я сейчас вернусь. Попробую удвоить сечение земляной шины. Может, сопротивление дорожек дает эту просадку.
Громов молча шагнул вперед и протянул ей одну кружку.
Темная, мутная жидкость источала запах пережженного цикория и сгущенного молока. Растворимый кофе из ночного буфета на первом этаже. Редкостная гадость, которая спасала их отдел в моменты самых тяжелых авралов.
— Держи. Он сладкий.
Люба неуверенно взяла кружку. Горячий фаянс обжигал ладонь, но это было приятное, успокаивающее тепло.
Программист прислонился плечом к крашеной стене. Отпил из кружки, поморщился.
— Не надо удваивать шину, Люб. Дело не в сечении. Я же вижу осциллограммы.
— Тогда в чем? — в ее голосе прорвалась сдерживаемая обида. — Конденсаторы проверены поштучно на мосте переменного тока. Емкость в норме. Блок питания выдает свои пять ампер. А процессор валится при первом же обращении к диску. Я не понимаю, Жень. Я просто не понимаю, чего этому куску кремния не хватает.
Громов посмотрел в свою кружку, словно пытаясь найти ответ в мутной кофейной гуще.
— Знаешь, я раньше думал, что мы, программисты — это боги, — тихо произнес он. Голос звучал непривычно серьезно. Эхо коридора подхватило его слова. — Я пишу код. Я строю идеальные миры из операторов и переменных. Там все подчиняется строгой математической логике. Ноль это ноль. Единица это единица.