Этот компаунд стал для Липатова личным клеймом позора. В его идеальном внутреннем мире, где безраздельно правили строгие ГОСТы, штангенциркули и безупречно выверенные чертежи, категорически не было места для подобных аппаратных «костылей». Вычислительная машина должна была быть монолитной, изящной, спроектированной так, чтобы каждая деталь вставала в свой паз с сухим, обнадеживающим щелчком. Архитектура обязана была зеркально отражать внутреннюю чистоту программного кода, а не таить в себе унизительный секрет выживания в тисках тотального советского дефицита.

Но реальность тысяча девятьсот восьмидесятого года диктовала свои суровые, непоколебимые правила. Здесь нельзя было просто пойти и заказать партию аккуратных пластмассовых защелок или элегантных термостойких клипс. Здесь приходилось брать тяжелую латунь, предназначенную для монументальных парадных фасадов, и намертво клеить ее к тонкой, прогибающейся пластмассе субстанцией, которой обычно герметизируют электронные блоки наведения баллистических ракет. Липатов физически страдал от самого факта, что целостность конструкции держится на этом химическом шве.

Каждая новая вспышка заставляла конструктора болезненно морщиться. Сергей Дмитриевич попытался сфокусировать взгляд на лицах подростков, но взгляд неизменно падал на техническое несовершенство стыков. Он прекрасно понимал, что никто в этом огромном зале — ни партийный функционер Волков, ни суетливые фотокорреспонденты, ни даже сами победители — не обратит внимания на эту вынужденную кустарщину. Для них это был просто красивый, блестящий приз.

Волков жал руку каждому подростку. Долго. Основательно. Чтобы телевизионные камеры успели взять крупный план. Операторы водили объективами, фиксируя сверкание красной эмали.

Морозов смотрел на этот парад абсурда со своего места в тени.

На сцене стояли чиновники в дорогих костюмах, купающиеся в лучах славы, держась за кустарно склеенные корпуса. А в умах этих измотанных детей, бережно прижимающих к груди картонные папки и книги, находилась реальная вычислительная мощь. Чистая математика, которую система попыталась намертво придавить уродливой бюрократической формой, но так и не смогла подчинить.

Парторг в первом ряду энергично захлопал в ладоши. Зал мгновенно подхватил. Шквал аплодисментов обрушился на сцену.

Торжественная часть закончилась. Камеры опустились.

Дети, бережно прижимая к груди папки и книги, гуськом направились к боковому выходу, сопровождаемые пыхтящими под тяжестью лаборантами.

* * *

В лаборатории КБ-3 было тихо. Гул вентиляции казался успокаивающей мелодией после грохота актового зала. Лаборатория была пропитана въедливым запахом канифоли, но сейчас рабочие столы были чисты. Инженеры организовали скромный фуршет исключительно для «своих». Люба Ветрова, отложив подальше провода и щупы мультиметра, быстро нарезала на расстеленных газетных листах батон и сыр. Тимофеев снял закипевший электрический чайник с подставки. Крутой кипяток ударил в стенки фаянсовых кружек. Заварка мгновенно дала густой темный цвет. Иван Михайлович тяжело опустился на стул за центральным столом. Взял кружку за ручку. Горячий фарфор обжег пальцы. Начальник КБ-3 сделал маленький глоток, не отрывая взгляда от Морозова. Алексей стоял у окна. В руке — фаянсовая кружка с чаем. За стеклом продолжала мести пурга. Михалыч медленно прокручивал в голове события последних двух часов. И не только их. Всего последнего года. Он смотрел на спокойный профиль Морозова и наконец-то видел всю архитектуру его замысла целиком.