— А вы?
— Я держу архитектуру целиком. Формально КБ должен вести Иван Михайлович. Он начальник, и пусть остается начальником. Ему верят в цехах, он умеет разговаривать со снабжением и прикрывать людей от лишней самодеятельности сверху. Мне удобнее быть тем, кто рисует схему, а не тем, кто подписывает каждую командировочную.
Сергеев посмотрел на него поверх папки.
— Скромно.
— Иначе она развалится на несовместимые куски. Вы получите военную машину, которая не понимает учебную. Учебную, которая не готовит людей к военной. Заводскую, которую нельзя ремонтировать гражданским стендом. Через пять лет это станет еще одной советской коллекцией уникальных изделий, каждое со своим кабелем, своим блоком питания и своим проклятием для снабженца.
В кабинете повисла тишина. Маятник часов качнулся в одну сторону, затем в другую.
— Ненавидите несовместимость, — сказал Сергеев.
Это прозвучало не как вопрос.
Морозов посмотрел на зеленое сукно. На нем остались едва заметные борозды от пера, продавившего бумагу.
— Да.
— Личная причина?
Алексей усмехнулся уголком губ.
— Производственная.
Майор не стал давить. Возможно, потому что у каждого в этой стране была своя личная причина ненавидеть какую-нибудь производственную нелепость: от отсутствующей прокладки до вагона деталей, ушедшего не в тот город.
Сергеев перевернул ручку между пальцами.
— А лично вам что нужно? — спросил он почти буднично. — Квартира у вас уже есть. Дополнительное снабжение, путевка, отдельный кабинет, телефон с выходом на Москву? Повышение эффективности, как вы любите выражаться, иногда начинается с бытовых условий.
Морозов ожидал этого вопроса. Не в такой форме, но ожидал. В советской системе любой человек, который много работал и мало просил, вызывал подозрение: либо святой, либо дурак, либо скрывает настоящий интерес.
Он подумал о своей прежней жизни. О нормальном кофе, который в две тысячи двадцать шестом стоял на каждом углу, лился из домашних машин, продавался в бумажных стаканах и казался таким обыденным, что никто не считал его благом цивилизации. Здесь же лаборатория жила на пережженной бурде, растворимом порошке с привкусом жженой корки и бесконечном чае, от которого к вечеру дрожали пальцы.
— Кофе, — сказал Морозов.
Сергеев медленно поднял глаза.
— Что?
— Нормальный кофе в НИИ. Не банку для приемной директора раз в квартал, а чтобы в лаборатории всегда был запас. Зерновой, молотый, какой достанете. Если хотите повышения эффективности — дайте программистам и конструкторам возможность не засыпать лицом в осциллограф после второй ночной смены.