Реджина Кроан осеклась на полуслове. Улыбка, только что тронувшая её губы, погасла. На мгновение королева прикрыла глаза, и Натаниэль заметил, как пальцы женщины сжали ткань платья. Единственное движение, выдававшее её волнение.
— Простите, — произнесла Реджина тише. — Западный дворец мне больше не принадлежит. Я оговорилась по старой памяти.
Натаниэль заметил эту внезапную перемену. Его сапфировые глаза пристально смотрели, ожидая продолжения.
— Оговорились? — переспросил он.
Королева могла бы солгать, отшутиться, сменить тему, сослаться на ремонт или на временные неудобства (всё то, что она привыкла говорить придворным, когда те с деланным сочувствием спрашивали о её новом жилище). Но что-то в ожидающем, но не осуждающем взгляде кронпринца не позволило ей этого сделать.
— Западный дворец, — произнесла Реджина медленно, подбирая слова, — несколько дней назад передали мисс Сирше на время моего... отсутствия. Я живу в Боковом дворце.
Брови Натаниэля чуть сдвинулись. Может, он ещё и не высказал своего суждения, но уже составил его в уме.
— Значит, покои королевы Аштара заняты фавориткой, — произнёс Натаниэль медленно, и его голос, обычно лёгкий и насмешливый, прозвучал непривычно серьёзно. — А вы живёте в павильоне, который, как вы сами сказали, предназначен для фавориток.
В сапфировых глазах кронпринца, что так поразили королеву при первой встрече, теперь промелькнула сдержанная ярость, которая охватывает человека, столкнувшегося с несправедливостью, но не имеющего права вмешаться.
Реджина ответила не сразу.
— Бывших фавориток, — поправила она. — Тех, что вышли из милости.
Повисла пауза. Ветер шевелил листья плюща на старой каменной ограде. Где-то вдалеке заливалась малиновка, и её песня казалась неуместно весёлой в этом внезапно наступившем молчании, что было красноречивее всяких слов.
Натаниэль Дэкаллион смотрел на королеву, пока внутри него поднималось сложное чувство, смешанное с жалостью и восхищением. Кронпринц видел прямую спину, гордо поднятый подбородок и безупречную причёску Реджины Кроан, иными словами весь этот фасад королевского достоинства, за которым, как он теперь понимал, скрывалось одиночество, загнанное в Боковой дворец. И в эту минуту он впервые подумал, что красота этой женщины заключалась не в её внешности, а в той несгибаемой силе, с которой она несла тяжкое бремя.
— Король, должно быть, совершенно лишён разума, — произнёс Натаниэль совсем тихо, но с такой убеждённостью, что Реджина Кроан невольно подняла на него глаза.
— Прошу прощения?
— Я сказал, что король лишён разума, — повторил Натаниэль Дэкаллион, и на его губах мелькнула опасная полуулыбка, которая появлялась у него в минуты крайнего недовольства. — Сослать королеву в дом для опальных фавориток — это величайшая глупость. И я надеюсь, вы простите мне мою прямоту, Ваше Величество. Я, видите ли, не очень умею льстить. Это удел тех, кто чего-то боится. А я в данный момент не боюсь ничего, кроме, пожалуй, того, что вы сейчас обидитесь и уйдёте.