— Цена была — забвение, — продолжила Аяме мягче, осторожнее. Она видела, как тонок лёд под его неподвижностью. — Твоё. Навсегда. В каждом кругу ты просыпался чистый. Без памяти обо мне. Без знания, что мы были мужем и женой. Что любили друг друга. Что ты отдал всё, чтобы я...
— Хватит.
Одно слово — тихое, но такое, от которого она замолчала мгновенно. Не потому что приказал. Потому что его голос — ровный технически — содержал под собой гул, как перед землетрясением. Тишину перед обвалом.
Молчание. Минута. Две. Лампа потрескивала, фитиль чуть дымился. Кацуро смотрел на неё, но не видел — взгляд обращён внутрь, ищущий, копающий в собственной памяти, как в завалах после обрушения. Его пальцы на коленях то сжимались в кулаки, то разжимались — снова, снова, как пульс.
— Рисунок, — сказал он наконец, хрипло. — Я знал. На энгаве, когда сказал тебе — это не было... — замолчал, сглотнул, кадык дёрнулся. — Не воспоминание. Но что-то. В руке, в пальцах. Ощущение кисти — тонкой. И ты — напротив. С распущенными волосами. Ощущение, что самое важное в мире — передать правильно линию твоей шеи.
Его голос сломался на последнем слове. Едва заметно — трещина тонкая, почти неуловимая. Но она услышала.
— Кацуро...
— Шесть раз, — перебил тихо, глядя теперь на свои руки, на кулаки. — Ты сказала — шесть раз ты умирала. И я был рядом. Каждый раз. И не знал.
— Ты не мог знать. В этом суть. В этом цена, которую ты...
— Мне нужно — сейчас — не здесь, — сказал он ровно. Слишком ровно. Поднялся с татами — стремительно, плавно, тело подчинялось даже когда всё внутри рушилось. Повернулся к двери. Вышел.
Шаги по коридору — быстрые, удаляющиеся. Аяме не пошла следом. Знала — шесть жизней наблюдения за тем, как он справляется с ударами: сейчас ему нужно пространство. Воздух. Время — обработать. Как рану: сначала шок, потом боль, потом — принять.
Она осталась. При лампе. На татами. Ждала.
Он вернулся на рассвете.
Аяме не спала — не могла; лежала на футоне, глядя в потолок, считая тени. Услышала дверь — тихую, осторожную. Он думал, что она спит, старался не разбудить.
Она села в темноте. Лампа давно погасла. Его силуэт в дверном проёме — тёмный, неподвижный. Секунду стоял. Потом вошёл, закрыл дверь. Темнота — полная.
Его дыхание — не ровное. Рваное. Как после бега, но не бег. Он шёл — куда-то — может быть, по саду кругами, как зверь в клетке; может быть, к той сакуре, их, зелёной теперь; может быть, к пруду — смотреть в тёмную воду и искать на дне то, что вернулось.
— Аяме, — его голос в темноте. Низкий. С чем-то незнакомым, чего она не слышала ни в одном из кругов.