Его шаги она услышала издалека. Тяжёлые. Уверенные. Знакомые настолько, что тело — прежде разума — определяло: Кацуро. Расстояние, скорость, настроение — по одному лишь звуку подошв на гравии. Шесть жизней она слушала эти шаги, и в каждой они значили разное. Угрозу. Расчёт. Надежду. Страх.
Сейчас они значили — его.
Он остановился рядом. Не касаясь — в полушаге. Тоже посмотрел вверх, на крону. Молчал. Долго. Цикады пели, тени ползли по гравию, вечер густел вокруг них — медленно, как мёд.
— Ты пять жизней думала, что я убийца, — сказал он наконец.
Не вопрос. Утверждение. Голос — ровный, спокойный. Генеральский. Тот, которым он констатировал потери после сражения: без эмоции, без надрыва, просто — факт, который нужно произнести вслух, чтобы он перестал гноиться внутри.
Аяме не отвела глаз от ветвей.
— Да.
— Пять жизней ты была рядом со своей смертью, — продолжил он, и голос не дрогнул, но она услышала — под ровностью — усилие, которого это стоило. — И считала ею меня.
— Да.
Простое слово. Честное. Она не стала оправдываться — не стала говорить «у меня были основания» или «каждый раз ты стоял надо мной с кровью на руках» или «что мне оставалось думать». Всё это было правдой. Но правда — не оправдание. Правда — просто правда. Пять жизней подозрения, пять жизней страха, пять жизней рядом с человеком, которого считала убийцей и от которого не могла отойти, потому что он притягивал — необъяснимо, неодолимо, так, что она злилась на собственное тело за предательство.
Теперь она знала — почему. Тело помнило первую жизнь. Тело знало его руки раньше, чем разум вспомнил.
Кацуро повернулся к ней. Она почувствовала его взгляд — тяжёлый, полный — прежде, чем встретила его глазами.
— А я шесть жизней приходил к тебе, — сказал он. Тише. Медленнее. Каждое слово — отдельно, как камень, положенный на ладонь. — Не зная зачем. Как лунатик. Как проклятый. Ноги несли, и я не мог объяснить себе — почему — каждую весну — к этому дереву. К тебе. Не знал, что ищу. Не знал, от чего бегу. Просто шёл.
Он замолчал. Вдохнул — глубоко, как перед прыжком.
— Потому что часть меня помнила, — закончил. — Даже когда я сам — не помнил ничего.
Аяме наконец повернулась к нему. Его лицо — вечернее солнце, пробившееся сквозь листву, лежало золотыми пятнами на его скулах, на шраме, на переносице. Его глаза — тёмные, больные, живые — смотрели на неё без защиты. Без генеральской брони. Без стен. Впервые за все их общие жизни — голый. Весь.
— Часть тебя всегда меня находила, — сказала она. Мягко. Без упрёка, без горечи — просто констатация. Как он — минуту назад.