Аяме не присутствовала на заседаниях — женщин не допускали, разумеется, как не допускали дождь в комнату для чайной церемонии. Но она знала всё, что происходило за закрытыми дверями, потому что знала — пять раз подряд — чем заканчивалась каждая сессия. Какие решения принимались. Какие альянсы ковались в тишине, пока чиновники записывали протоколы. Какие ножи точились под столом, пока голоса сверху обсуждали налоги и границы провинций.
В этом круге — как и в каждом предыдущем — февральский Совет решал вопрос о торговых квотах южного тракта. Мелочь для четырёх домов. Катастрофа — для пятого.
Отец вернулся с заседания поздно. Аяме слышала его шаги — тяжёлые, медленные, шаркающие — ещё до того, как раздвинулись фусума. Он вошёл в главную комнату, опустился на подушку у жаровни и долго молчал, глядя на угли. Лицо — серое, осунувшееся, постаревшее на десять лет за один день.
Она знала — что. Но спросила, потому что в этом круге дочь Тачибана ещё не должна была знать политику лучше собственного отца.
— Что случилось, отец?
Тачибана Кэндзи поднял голову. Глаза — красные, воспалённые. Не от слёз — от бессонницы, которая преследовала его последние недели. Аяме знала и об этом: долги дома росли, как сорняки после дождя, и каждую ночь отец пересчитывал цифры, которые не складывались в спасение.
— Квоты, — сказал он коротко. Потом — длиннее, потому что молчание давило, а дочь смотрела с тем тихим, серьёзным вниманием, которое он всегда ценил: — Фудзивара предложил перераспределение. Наша доля на южном тракте — единственное, что приносит стабильный доход. Была — единственное.
— Совет одобрил?
— Три голоса из пяти. Минамото воздержался. Хосокава — тоже. Но Асано поддержали Фудзивара, и вместе с голосом самих Фудзивара и... — он запнулся, и в его голосе появилась горечь: — И с нашим. Потому что я проголосовал за. Потому что Тадамаса пообещал компенсацию, которая... — пауза, — ...которой не будет. Я это знаю. Знал, когда голосовал. Но отказать ему — значит заявить о вражде, которую мы не можем себе позволить.
Аяме молчала. Слушала — и внутри, под маской дочерней тревоги, холодный, расчётливый разум раскладывал информацию по полочкам. Фудзивара давил. Методично. Последовательно. В каждом круге — одна и та же стратегия: медленное удушение дома Тачибана. Отрезать доходы. Ослабить позиции. Изолировать от потенциальных союзников. И когда дом достаточно ослабнет — поглотить. Тихо. Без крови. Без скандала.
Кроме крови — была. Каждый раз. Её кровь — под сакурой, между лопаток, на лепестках. Но эту связь Аяме ещё не видела. Не складывала: политическое давление Фудзивара — и нож в её спине. Два факта, которые она хранила в разных ящиках разума, не подозревая, что ключ к обоим — один.