— Отец, — сказала она мягко, — компенсация — какого рода?
— Обещание поддержки в Совете при следующем голосовании по вопросу наших земель в Ивасэ. Устное. Без свидетелей, кроме Тадамасы и его... — отец поморщился, — ...племянника. Рэна. Который улыбался так, будто делал нам одолжение, просто находясь в той же комнате.
Рэн. Имя скользнуло мимо Аяме — знакомое, но не значительное. Один из многочисленных Фудзивара, младшая ветвь, кузен главы клана. Она видела его при дворе — в каждом круге. Мягкое лицо, приятные манеры, талант растворяться в фоне. Из тех людей, которых замечаешь, только когда они заговаривают с тобой напрямую, — и забываешь, стоит им отвернуться.
— Тадамаса не сдержит слова, — сказала Аяме. Не спросила.
Отец посмотрел на неё — долго, с тем выражением усталого удивления, которое она видела в каждом круге примерно на этом этапе. Когда дочь начинала говорить вещи, которые девятнадцатилетняя девушка говорить не должна.
— Нет, — согласился он. — Не сдержит. Но у нас нет выбора, Аяме. Дом Тачибана... — он не закончил. Не нужно было.
Дом Тачибана умирал. Медленно, тихо, без драмы — как умирает дерево с подрубленными корнями. Ещё стоит, ещё зеленеет — но внутри уже пусто, уже сухо, уже мертво. И Фудзивара — тот, кто держит топор.
Приём у лорда Хосокава случился через четыре дня — по поводу, который Аяме не запомнила и не пыталась запомнить. День рождения чьей-то жены, или годовщина какого-то события, или просто очередной повод собрать нужных людей в нужном месте и напомнить всем, что дом Хосокава — существует, принимает, щедр.
Аяме пришла с отцом. Это было — необходимо: одна, без сопровождения, она была бы уязвима для пересудов. С отцом — она была дочерью дома, исполняющей долг. Тачибана Кэндзи выглядел лучше, чем четыре дня назад: выспался, побрился, надел парадное тёмно-зелёное. Спина — прямая. Подбородок — высоко. Бедность дома Тачибана была секретом, который знали все, но который все делали вид, что не знают. Этикет — милосердная ложь.
Зал приёмов Хосокава был просторным — светлое дерево, высокие потолки, раздвижные стены, открытые в сад. Февральский холод смягчался жаровнями, расставленными вдоль стен, и тёплым саке, которое разносили слуги в одинаковых серых кимоно. Гостей — больше, чем на вечере поэзии: пятьдесят, может шестьдесят. Шум голосов, смех, звон фарфора.
Аяме сканировала зал — привычно, автоматически, как дышала. Лица. Позиции. Кто с кем стоит, кто от кого отвернулся, кто смотрит и куда.
Кацуро — не было. Она проверила дважды и подавила укол разочарования. Не каждый приём, не каждый вечер. Терпение. У неё было время — до весны. Не так много, как хотелось бы, но достаточно, если играть точно.