— Вы — самое красивое, что я видел сегодня, — сказал он. Просто. Как факт. И улыбнулся так, что Аяме — Аяме, которая пришла с расчётом, с планом, с ледяным сердцем — почувствовала, как что-то внутри дрогнуло. Предательски, непозволительно.
Она ответила — что-то вежливое, что-то правильное. Он рассмеялся. Задал вопрос. Она ответила. Он — ещё один. И ещё. И ещё. И разговор тёк — легко, естественно, как горный ручей, не знающий преград. С ним было — просто. Мучительно, непривычно, обезоруживающе просто. Не нужно было считать подтексты. Не нужно было взвешивать каждое слово. Не нужно было искать нож за улыбкой — потому что у Ёширо Асано не было ножей. Только руки, только смех, только тепло — много тепла, слишком много, больше, чем она заслуживала.
Он ухаживал — как делал всё остальное: стремительно, открыто, без тени сомнения. Цветы — каждое утро у порога, разные, всегда свежие, с каплями росы на лепестках. Стихи — плохие, честные, трогательные именно своей неуклюжестью: он не был поэтом, и это делало каждую кривую строчку — признанием, потому что он старался. Прогулки — длинные, бесцельные, по всем садам Кёханы, его рука у её локтя, его голос — рядом, всегда рядом, заполняющий тишину, которой она так долго боялась.
— Я защищу тебя, — сказал он. Однажды. Ночью. Они стояли на мосту — том самом, у Камогавы — и его руки лежали на её плечах, тяжёлые, тёплые, надёжные. — От чего угодно. От кого угодно. Аяме. Посмотри на меня.
Она посмотрела. Его глаза — карие, яркие, полные чего-то, от чего у неё перехватывало дыхание — были близко. Так близко, что она видела золотые крапинки в радужке, видела тонкий шрам над бровью — тренировочный, мальчишеский — видела себя, отражённую в его зрачках.
— Я не позволю, — сказал он. — Чему бы ты ни боялась — я не позволю этому случиться. Клянусь. Слышишь? Клянусь тебе.
И Аяме — которая знала, что клятвы ничего не стоят перед лицом судьбы, которая пережила две смерти и понимала, что обещания рассыпаются, как пепел, — Аяме поверила. Потому что хотела верить. Потому что его руки были тёплыми и надёжными. Потому что он был — живой, настоящий, полный света, и рядом с ним можно было забыть — на час, на день, на целую зиму — что весна придёт. Что весна приносит смерть.
Она полюбила его. Не сразу — постепенно, как тает лёд под солнцем: капля за каплей, день за днём, поцелуй за поцелуем. Сначала — благодарность. Потом — нежность. Потом — то, что не помещается в слова: жар в груди, когда он входил в комнату; пустота, когда уходил; дрожь в пальцах, когда он касался её волос — осторожно, бережно, как будто она была из тонкого стекла.