— В шкатулке? — Аяме чуть улыбнулась. — Ты слишком много слушаешь рыночных сплетниц, Хана.
— Рыночные сплетницы живут дольше придворных дам, — парировала та. — Принести воды? Если там змея, ей не понравится вода.
Аяме покачала головой и унесла свёрток в свою комнату.
Шкатулка была простой. Тёмное дерево — кипарис, по запаху — без лака, без инкрустации, без тех излишеств, которыми придворные мужчины обычно украшали подарки для женщин. Ни цветов на крышке, ни перламутровых бабочек, ни позолоты. Только дерево — гладкое, тёплое, отполированное временем и прикосновениями рук. Вещь, которую использовали, а не выставляли.
Аяме провела пальцами по крышке. Кипарис под подушечками — шелковистый, живой. Она открыла.
Внутри — не украшение.
Книга. Тонкая — в два пальца толщиной, в обложке из тёмной кожи, потёртой на углах. Не новая — читаная, перечитанная, с тем особенным утомлённым видом, который приобретают вещи, к которым возвращаются снова и снова. Аяме взяла её в руки — осторожно, как берут раненную птицу — и открыла на первой странице.
Тушь. Каллиграфия — строгая, экономная, военная. Заголовок: «О расположении сил при неравенстве ресурсов. Трактат.» Автор — имя, которое Аяме не знала, но которое ничего бы ей не сказало, потому что важным было не это.
Важным были пометки на полях.
Другой почерк — крупнее, стремительнее, с сильным нажимом кисти, от которого тушь в некоторых местах продавила бумагу насквозь. Она узнала этот почерк — мгновенно, телом, задолго до того, как разум подтвердил: видела его на указах Совета, на военных приказах, которые зачитывали при дворе. Рука Кацуро Минамото.
Он писал на полях — много. Спорил с автором, дополнял, перечёркивал целые абзацы и надписывал сверху своё. «Ошибка — не учтён ландшафт.» «Работает только при условии контроля правого фланга.» «Третий вариант — единственный жизнеспособный, но требует времени, которого обычно нет.» И — внизу одной из страниц, мельче, как будто записано для себя, в момент усталости или откровенности: «Вся стратегия — искусство выживания при невозможных условиях. Кто не понимает этого — не стратег, а мечтатель.»
Аяме перевернула страницу. Ещё одну. Ещё. Пометки — везде: на каждом развороте, иногда — длиннее основного текста. Не просто заметки — разговор. Живой, страстный спор с мёртвым автором, который не мог ответить, но которого Кацуро всё равно не отпускал. Он думал — на этих полях. Не для кого-то — для себя. Раскладывал мысли, проверял идеи, ошибался и признавал ошибки — прямо здесь, чернилами на бумаге, без свидетелей.