Дом Асано — поздравления тёплые, почти искренние. Старый Асано и Кацуро дружили — если генералы вообще умеют дружить — и этот союз усиливал позицию обоих домов в Совете. Логично. Предсказуемо. Безопасно.
Дом Фудзивара — молчал.
Вот это — Аяме заметила. Заметила — и записала внутренне, как записывают тревожный симптом, который пока не болит, но может. Фудзивара не прислали ничего. Ни поздравлений, ни подарков, ни даже формальной записки с пожеланием долгих лет. Молчание — громкое, демонстративное, говорящее: мы недовольны. Мы оскорблены. Мы — не забудем.
На приёме у Хосокава — три дня спустя — Аяме увидела их. Глава дома — Фудзивара Такэхико — разговаривал с кем-то у дальней стены: высокий, сухой, с лицом хищной птицы и глазами, которые никогда не улыбались, даже когда губы растягивались в положенной гримасе. Рядом с ним — ещё один: моложе, тише, незаметнее. Тонкие черты. Мягкая улыбка. Учтивый наклон головы.
Рэн Фудзивара. Двоюродный брат главы. Аяме знала его — мельком, поверхностно, как знают десятки придворных, которые мелькают на периферии зрения, не задерживаясь, не оставляя следа. Он был из тех людей, которых забываешь через мгновение после того, как отвернёшься: приятный, вежливый, бесцветный. Идеальный придворный — потому что идеальный придворный невидим.
Он поймал её взгляд — случайно, мимолётно — и улыбнулся. Кивнул. Коротко, уважительно. Аяме кивнула в ответ — и тут же забыла о нём, потому что Такэхико повернул голову в её сторону, и его глаза — холодные, оценивающие, птичьи — задержались на ней на секунду дольше, чем требовала вежливость.
Недоволен. Аяме отвернулась — плавно, естественно, как будто не заметила. Фудзивара планировали что-то. Союз с Минамото? Невесту из своего дома? Или — просто контроль, который этот брак усложняет? В любом случае — они недовольны. И недовольство Фудзивара — не та вещь, которую можно игнорировать.
Она сделала мысленную заметку — и двинулась дальше, сквозь зал, сквозь шёпоты, сквозь взгляды, которые липли к ней, как мокрый шёлк к коже. Каждый шаг — на виду. Каждый жест — оценивается. Каждое слово — будет повторено, перевёрнуто, истолковано.
Новая жизнь. Новая клетка. Только эта — золотая.
Она увидела Ёширо у пруда.
Не искала. Не ожидала. Просто — повернула за угол павильона, выходя из душного зала на воздух — и он был там. Стоял у перил, смотрел на воду — карпы, золотые, ленивые, кружили под поверхностью, как всегда, как везде, как в каждом круге. И Ёширо — тоже как всегда: широкоплечий, загорелый, с той мальчишеской лёгкостью в позе, которая говорила — мне здесь скучно, мне здесь тесно, мне бы — в поле, на ветер, на волю.