За стеной — шаги. Далёкие, мерные. Смена караула. Где-то — голоса: мужские, приглушённые, деловые. Поместье — уже жило. Уже дышало, двигалось, работало — механизм, запущенный задолго до рассвета, не нуждающийся в её присутствии, не замечающий его.
Здесь — целый мир. Который существовал до тебя и будет существовать после.
Хана вошла — с подносом, на котором стояла чашка и маленький кувшин.
— Вода, — сказала она. Поставила поднос у футона. Посмотрела на Аяме — цепко, оценивающе, проверяя: цела ли, спала ли, жива ли. — Умойтесь. Завтрак — через час. Прислали сказать.
— Кто прислал?
— Управляющий. Этот — каменнолицый. Сказал: Минамото-доно ожидает Тачибана-сама в малой столовой. — Хана фыркнула. — «Малой». У них, поди, и большая есть — на сто человек.
Аяме взяла чашку. Вода — холодная, чистая, с привкусом горного камня. Отпила. Почувствовала, как тело — нехотя, по капле — возвращается в послушание.
— Какое кимоно, Хана?
Служанка уже доставала — из стопки, аккуратно сложенной вчера: серо-лиловое, повседневное, простое — но хорошего шёлка, с тонким узором глициний по подолу. Достаточно скромное, чтобы не казаться вызывающим. Достаточно красивое, чтобы не казаться жалким. Баланс — тот самый, единственно верный, на котором Аяме строила каждый свой день при дворе.
— Волосы — вверх или вниз? — спросила Хана, уже расчёсывая — быстрыми, привычными движениями, не дожидаясь ответа.
— Вверх. Просто. Одна заколка.
Деловое утро. Не приём. Не церемония. Завтрак с мужчиной, за которого выхожу замуж. Первый из — скольких? Двадцати? Тридцати? Или — одного? Если весна придёт раньше, чем ответ.
Малая столовая оказалась комнатой — не маленькой, не большой. Ровно такой, чтобы двое людей могли сидеть за столом и не чувствовать ни тесноты, ни пустоты. Продуманной. Как всё здесь — продуманной до последней детали.
Низкий стол — тёмное лакированное дерево. Два набора посуды — фарфор, белый, с единственным узором: серебряный журавль на дне чашки, видимый только когда чай выпит. Блюда — уже расставлены: рис, рыба на углях, маринованные овощи, бульон. Просто. Сытно. Без излишеств — но всё — свежее, горячее, пахнущее так, что живот Аяме, непривыкший к изобилию, сжался от голода.
Он — уже был здесь.
Кацуро сидел у стола — в тёмном кимоно, простом, домашнем, без гербов и серебра. Волосы — собраны, но небрежнее, чем при дворе: одна прядь — выбившаяся, упавшая на висок. Лицо — то самое: резкое, скульптурное, с тенями недосыпа под глазами. Перед ним — развёрнутый свиток; он читал, когда она вошла, — и поднял голову.