И — улыбнулся.
Не так, как улыбаются при дворе: выверенно, значительно, с подтекстом. По-другому. Коротко. Просто. Как человек, который рад видеть другого человека — утром, в своём доме, за своим столом. Без стратегии. Без расчёта.
Или — с идеальным расчётом. Который выглядит как отсутствие расчёта.
— Доброе утро, — сказал он. Голос — тот: низкий, хриплый, негромкий. — Садитесь, пожалуйста. Вы — спали?
Аяме опустилась напротив — на подушку, на своё место. Руки — на коленях. Спина — прямая. Улыбка — зеркальная: мягкая, ровная, контролируемая.
— Спала, — сказала она. — Комната — прекрасна. Благодарю вас. Ирисы на сёдзи — ваш выбор?
Он чуть наклонил голову — жест, который Аяме уже начинала узнавать: задумчивость. Полусекунда — прежде чем ответить.
— Моей матери нравились ирисы. Это были её комнаты — много лет назад. Я подумал... — пауза. Едва заметная. — Я подумал, что вам будет уютнее там, где когда-то жила женщина. Чем в гостевом крыле, которое обычно занимают военные чиновники.
Комнаты его матери. Аяме приняла информацию — молча, ровно, не позволив ни одному мускулу на лице выдать то, что произошло внутри. Он отдал ей комнаты матери. Не гостевые, не служебные, не пустующие. Материнские. Это — было... что-то. Что-то, что не укладывалось в образ хладнокровного генерала с армиями и стратегиями. Что-то — живое.
— Спасибо, — сказала она. Просто. Без добавлений, без уточнений. Иногда простое «спасибо» — больше, чем десять фраз.
Он кивнул. И — потянулся к чайнику. Поднял — тяжёлый, железный, горячий — и налил. Ей. Не себе — ей. Сначала. Рука — уверенная, точная; струя чая — ровная, тонкая, без единой капли мимо. Поставил чашку перед ней. Потом — налил себе.
Мелочь. Жест — крошечный, незначительный, из тех, что можно не заметить, можно списать на воспитание, на формальность, на привычку принимать гостей. Но Аяме — заметила. Потому что в пяти жизнях — ни один мужчина — ни один — не наливал ей чай первой. Всегда — себе. Потом — ей. Или — слуги наливали обоим. Или — она сама. Всегда — она. Первой — никогда.
Мелочь, сказала она себе. Не будь дурой. Мелочь.
Но пальцы, обхватившие горячую чашку, — чувствовали тепло. И тепло — было больше, чем от чая.
Они ели — в тишине, которая не была неловкой. Кацуро вернулся к свитку — бегло, между глотками бульона — и это тоже было... нормальным. Не демонстративным. Не оскорбительным. Просто — так: утро, дела, свиток с донесениями, чай, рыба. Обычная жизнь. Та, которую люди проживают каждый день — не задумываясь, не ценя, не боясь, что она закончится.