Она знала каждый звук в этом доме: шорох мышей под полом в западном крыле, третья доска от стены, та самая, которую отец обещал починить ещё в первую жизнь, плеск воды из колодца, куда Хана ходила каждое утро в одно и то же время, скрип ставен в комнате отца, который открывал их раньше всех, даже когда болел, даже когда не спал всю ночь, потому что гордость была единственным, что у Тачибана Рэйдзо осталось в избытке. Она знала каждую трещину в потолке, каждое пятно сырости на бумажных перегородках, знала, что половица у порога скрипит, если наступить левее центра, что в саду семнадцать камней, а был восемнадцатый, но его продали вместе с коллекцией нэцкэ деда, когда ей было четырнадцать, и что дерево хурмы у восточной стены даёт плоды только в тёплую осень, а в холодную стоит пустым и голым, как упрёк.
Перегородка за спиной скользнула с тихим шелестом, и голос Ханы, тёплый, мягкий, с вечной нотой лёгкого упрёка, которая на самом деле была заботой, заполнил коридор, как свет заполняет комнату, когда открывают ставни.
— Доброе утро, госпожа. Вы сегодня так рано, что я подумала, мне приснилось, будто вы прошли мимо моей двери, но потом услышала, как вы открыли ставни, и поняла, что не приснилось, и побежала греть воду, но всё равно не успела, потому что вы, видимо, решили, что сон и еда это для слабых людей.
Аяме обернулась и улыбнулась, непроизвольно, неконтролируемо, потому что пять жизней подряд Хана входила в её утро с этой интонацией, с этим потоком слов, в котором забота была так тесно переплетена с ворчанием, что одно нельзя было отделить от другого, и каждый раз Аяме чувствовала, что есть что-то, за что стоит держаться, что-то живое, настоящее, неподдельное в этом мире, который раз за разом пытался её убить.
— Я плохо спала, Хана, — сказала она, и это не было ложью, потому что просыпаться от смерти и просыпаться от плохого сна различалось только масштабом.
— Опять те сны? — Хана нахмурилась, ставя поднос с глиняным чайником и рисовым печеньем у низкого столика. — Вы третью ночь подряд ворочаетесь, я слышу через стену, и каждое утро встаёте бледнее, чем накануне, а ведь осень только началась, что будет зимой, боюсь и подумать.
— Просто сны, ничего важного, — ответила Аяме, опускаясь к столику и принимая чашку.
Хана поджала губы тем самым жестом, который Аяме могла бы нарисовать вслепую: «Не верю, но не буду спорить». Ей было за тридцать пять, но выглядела она старше, тонкие линии у глаз, потрескавшиеся руки, сутулость тех, кто много лет носит чужие тяготы, и её верность не была верностью слуги, это было что-то иное, глубже, тише, больнее, что-то, чему Аяме так и не подобрала названия за пять жизней.