Его рука — правая, та, что держала кисть, — разжалась. Кисть — упала на стол, покатилась, оставляя чернильный след на бумаге. Он — не заметил. Не — сейчас. Его глаза — на ней, только на ней, тёмные, расширенные зрачки, почти полностью поглотившие радужку.
Он поднялся. Медленно. Из-за стола — но не отодвигая стул, а — вставая в то пространство, которое она оставила: между её коленей. Между — ней. Его руки — легли на стол, по обе стороны от её бёдер. Не касаясь. Ещё. Его лицо — близко, ниже её (она — на столе, он — стоит, разница высоты — головокружительная, непривычная; она — смотрит вниз, он — вверх, и этот ракурс — новый, и от него — что-то внутри сжимается, горячо, остро, невыносимо).
— Аяме, — сказал он. Низко. Предупреждающе. Тем голосом, от которого мурашки бежали по спине — не от страха, от — предвкушения. — Если ты сидишь на моих документах — я не несу ответственности за их сохранность.
— Не неси, — ответила она.
И — потянулась к нему. Руками — за ворот кимоно, за ту расхлёстнутую ткань у горла, за его тело — под ней. Притянула. Вниз. К себе. И — поцеловала.
Не так, как утром: не мягко, не сонно, не нежно. Жёстко. Глубоко. Открытым ртом, с зубами на его нижней губе, с языком — требовательным, ненасытным, говорящим на языке, который старше слов: хочу. Сейчас. Здесь. Не осторожно. По-настоящему.
Его контроль — лопнул. Она — почувствовала: момент, секунду, мгновение, в которое стальной канат, державший его десять дней (десять ночей нежности, десять ночей сдержанной силы, десять ночей «я могу больше, но не буду, потому что ты — хрупкая, новая, моя»), — оборвался. Его руки — со стола — на неё: одна — в волосы (всегда — в волосы, его якорь, его безумие), другая — на бедро, под подол, на голую кожу, — жёстко, цепко, собственнически. Не — как раньше. Не — бережно. Так, как он хотел десять дней — и не позволял себе.
Он — целовал её. Или — она его. Разница — стёрлась. Рты — сплелись, зубы — столкнулись, языки — боролись, и это была борьба, не танец, не нежность, — борьба за близость, за глубину, за — всё, чего было мало, мало, бесконечно мало.
Его рука — в её волосах — сжалась. Потянула — назад. Мягко, но неотступно, отклоняя её голову, обнажая шею — и его рот — переместился: на горло, на пульс, на то место, где жизнь била часто-часто, отчаянно, бешено. Его зубы — на её шее. Не — больно. Ощутимо. Точно на грани — той, за которой укус станет меткой, — и она выдохнула, длинно, дрожаще, со звуком, который был почти — стоном, и его пальцы на бедре — ответили, сжались сильнее.