Она сидела в спальне. При свечах. Ставни — закрыты (все; на всех окнах; Хана больше не спрашивала — просто закрывала, утром и вечером, с лицом, которое ничего не выражало и выражало всё). Перед ней — документы: отчёты северного интенданта, которые она разбирала для Кацуро, — но глаза скользили по строкам, не цепляя, не считывая, потому что руки — дрожали. Четвёртый день подряд. Мелко, непрерывно, неконтролируемо. Чай — она пила двумя руками, обхватывая чашку, и всё равно расплёскивала. Кисть для записей — держала с нажимом, чтобы компенсировать тремор, и почерк выходил — угловатый, незнакомый, чужой.
Четвёртый день — без сна. Без настоящего сна — того, глубокого, тёмного, целительного. Она — проваливалась: на час, на два, — и просыпалась. От запаха. Лепестков — которых ещё не было, но тело — чувствовало, тело — ждало, тело — готовилось к ножу. Просыпалась — с задавленным криком в горле, с мокрым лицом, с руками, прижатыми к животу (слева, туда, куда входило лезвие, — каждый раз — прижимала, проверяла: целая? цела? крови нет?). И — рядом Кацуро. Спящий. Или — не спящий. Она не знала — будил ли он её, или притворялся, что не замечает. Утром — не спрашивал. Смотрел — тем взглядом. Молчал.
Четыре дня — он молчал. Четыре дня — давал пространство, не давил, не спрашивал, просто — был рядом, приносил документы, садился — плечом к плечу, касался — ненавязчиво, мимолётно: руки, поясницы, виска. Четыре дня — терпел. Терпел закрытые ставни, и бледность, и тремор, и круги под глазами, и вздрагивания от каждого порыва ветра. Терпел — её ложь про мигрени. Терпел — стену, которую она строила, кирпич за кирпичом, день за днём, между собой и ним, между собой и — всем.
На пятый день — его терпение кончилось.
Она услышала — шаги. В коридоре. Быстрые. Тяжёлые. Не те — привычные, размеренные, ровные, с которыми он возвращался обычно. Другие. С нажимом. С намерением. Шаги — человека, который принял решение.
Дверь — отъехала. Резко. Кацуро — на пороге. В верхнем кимоно, наброшенном поверх дорожного, — значит, только вернулся, значит, не переодевался, значит — не мог ждать. Лицо — то, которого она ещё не видела за этот месяц: жёсткое, закрытое, с морщиной между бровями, глубокой, как шрам. Глаза — тёмные. Губы — сжаты.
— Что происходит? — сказал он. Не — спросил. Произнёс. Голосом, которым отдавал приказы. Голосом генерала — не мужа.
Аяме — подняла голову. От документов. Медленно. С тем выражением — спокойным, ровным, вежливо-удивлённым, — которое было её щитом пять жизней.
— Я не понимаю, о чём ты, — ответила она. Голос — контролируемый. Почти.