Он вошёл. Закрыл дверь. За собой. Движение — точное, не раздражённое. Дверь — мягко встала в пазы. Тишина. Только ветер — снаружи. Только ветви — по стенам.
— Пять дней, — сказал Кацуро. Остановился — в трёх шагах. Не ближе. Смотрел — сверху вниз (она сидела; он — стоял; разница в позициях — намеренная? нет — просто он не мог сесть; просто — энергия, накопленная за пять дней молчания, не позволяла). — Пять дней ты не выходишь из дома. Не открываешь окна. Не ешь. Вздрагиваешь от ветра. Просыпаешься ночью — каждую ночь — и думаешь, я не слышу.
— Мигрени, — повторила Аяме. Автоматически. Привычно. Как мантру.
— Нет, — голос Кацуро — тихий, но — как лезвие. Как сталь. — Нет. Это — не мигрени. Я видел людей с мигренями. Они не прижимают руки к животу во сне. Не плачут, не просыпаясь. Не вздрагивают от звука ветра, как от удара.
Она — молчала. Документы — на коленях. Руки — поверх них. Дрожащие. Видимо — дрожащие; в свете свечей — заметно; он — видел; конечно — видел; он — замечал всё.
— Что — пугает тебя? — спросил он. Шаг — ближе. Один. — Аяме. Что?
Её имя. Без «сама». Без «госпожа». Просто — имя. С той интонацией — (какой? — такой, от которой внутри что-то сжималось и разжималось одновременно; от которой хотелось — рассказать; хотелось — всё, от начала до конца, все пять смертей, все пять жизней, все пять ножей; хотелось — упасть в его руки и сказать: «я умирала пять раз, и каждый раз ты был рядом, и я не знаю — ты ли убиваешь, или кто-то другой, но через семь дней — сакура, и я умру снова, и проснусь снова, или не проснусь, и я — устала, устала, устала»).
Но — нельзя.
Нельзя — потому что он не поверит. Кто — поверит? Петля. Шесть жизней. Нож — каждую весну. Звучит — как безумие. Звучит — как бред больной женщины, которую нужно запереть в комнате и позвать лекаря, и лекарь скажет: истерия, нервы, слишком молода для брака, давайте настойку валерианы и не тревожьте.
И — нельзя — потому что если он — убийца. Если — всё-таки — он. Тогда рассказать — значит вооружить. Значит — показать, что она знает. Что помнит. Что — ждёт.
— Ничего, — сказала Аяме. Резче, чем хотела. С краем — раздражения, прорвавшегося через контроль, как вода через трещину в плотине. — Ничего не пугает. Я устала. Плохо сплю. Это — всё.
— Это — не всё, — Кацуро не отступил. Ещё шаг. Два. Он — рядом. Над ней. Тень — на стене за его спиной, огромная, тёмная. — Ты закрываешь ставни. Ты не заходишь в сад. Ты отказалась от прогулки с Фудзиварой — и я понимаю почему, но ты не выходишь и одна. Пять дней. Ты сидишь — в темноте — и дрожишь. И говоришь мне — «ничего».