— Я должен был знать.
— Ренат, — отец, как обычно, одним только тоном прерывает нас. — Не нападай на брата. Это я просил не говорить. До последнего.
— Пап…
— Я не хотел, чтобы ты метался. У тебя сейчас жена и ребёнок должны быть на первом месте. Работа. Хочешь, чтобы на тебя дело завели?
Я смотрю на него. На его бледное лицо, на синяки под глазами, на руки, которые ещё недавно держали оружие, а теперь едва заметно подрагивают. У него, хоть и нашли злокачественную опухоль, отец отлично держится. Не подаёт виду, даже взгляд остался таким же: твёрдый, мужской, несгибаемый.
— Когда операция?
— Через пару недель, — отвечает отец. — Документы почти готовы. Марат обо всем договорился.
Я выдыхаю, провожу рукой по лицу. Внутри всё клокочет — страх, злость, бессилие. Хочется что-то делать, бить, крушить, но я ничего не могу. Только стоять и смотреть.
— Ренат, ты пообедаешь с нами? — раздаётся голос матери за спиной, как обычно, понижая градус нашего разговора.
— Да, — киваю в ответ. — Поезд вечером. Меня отпустили на сутки.
— Вот и отлично. Тогда Руслан, помоги мне! — обращается к отцу. Мама — единственная, кому позволено командовать настоящим полковником. — Хватит уже разговоров.
Отец поднимается, кидает на меня короткий взгляд. Отец никогда не жаловался. Даже когда было больно, даже когда было страшно. Всегда держал спину прямо. Я даже представить не могу, что он сейчас переживает и несёт в себе. Он ведь всегда нам с братьями транслировал, что настоящий мужчина не может показывать слабость.
— Как Соня? — начинает Марат, едва отец скрывается за дверью.
— Нормально.
— По лицу вижу, что дело сдвинулось, — усмехается он.
Я молчу. Провожу рукой по лицу, сажусь в кресло.
— Сдвинулось, — признаю. — И осложнилось одновременно.
— Расскажешь?
Я смотрю на него. Рассказывать брату о своих чувствах — не самое любимое занятие. Но Марат — не кто-то чужой. Он знает меня лучше, чем я сам.
— Был у нас договор. Рамки. Правила, — говорю. — Чёткие, понятные. А я… сам их стёр.
— И теперь не понимаешь, хорошо это или плохо? — договаривает за меня.
— Не понимаю, — киваю.
— Мой ли брат это говорит? — усмехается, сканируя меня тем самым взглядом бывшего СОБРовца. — Тот самый, который в шестнадцать лет гонял по ночному городу на спор, а потом удивлялся, почему его прав на год лишили?
— Это другое, — качаю головой.
— Другое? — он приподнимает бровь. — А когда ты в семнадцать полез в уличную драку один против троих, потому что «не мог пройти мимо»? И потом неделю с пробитой головой ходил, матери врал, что с велосипеда упал.