После празднества Лорд Вейл, вопреки обыкновению, не торопил Валериана с отъездом. Сирша краем уха слышала обрывки разговоров за столом, когда прислуживала гостям. Кажется, у них были какие-то дела, связанные с соляными поставками в восточные провинции. Она не понимала и половины из того, что обсуждали мужчины, но одно уяснила. Валериан задержится в поместье, и Сирша сможет наблюдать за ним каждый день хотя бы издалека.
Однако аристократ, казалось, тоже искал встреч с ней.
На третий день после пира Сирша, как обычно, вышла в сад на рассвете, когда остальные наложницы ещё спали. Она любила утренний туман, ещё не разогнанный солнцем, влажную траву под босыми ногами в это время. Наложница стояла у старого фонтана и смотрела, как первые лучи солнца окрашивают мраморную чашу в розовый цвет.
— Ты всегда встаёшь так рано?
Девушка вздрогнула и обернулась. Валериан стоял в нескольких шагах от неё, в простой тунике без украшений, с накинутым на плечи плащом.
— Да, — ответила наложница, опуская глаза. — Сирша всегда встаёт рано. Сирше... нравится тишина.
— Сирша, — повторил он, и от того, как мягко Валериан произнёс её имя, у девушки перехватило дыхание. — Ты говоришь о себе так, словно тебя здесь нет, и ты смотришь на свою жизнь со стороны.
Сирша оторопела.
— Я не хотел тебя смутить, — произнёс Валериан после затянувшейся паузы. — Просто ты не похожа на других.
— Других наложниц? — она впервые подняла на него глаза.
— Других людей.
В этом коротком слове ответе было столько неожиданной простоты и искренности, что Сирша почувствовала, как к горлу подступает ком. Она поспешно отвернулась, сделав вид, что поправляет складку платья.
— И всё же почему ты всегда называешь себя по имени?
Вопрос, казалось, застал Сиршу врасплох тем, что кто-то вообще обратил на это внимание. Ни Ливия с её острым языком, ни Друзилла с её показным сочувствием, ни даже госпожа Корнелия, чьи наказания всегда сопровождались длинными унизительными речами, никогда не спрашивал её об этом. Обитатели поместья просто принимали это как данность и очередное свидетельство её «странности». А Валериан спросил.
Сирша долго молчала, глядя на дно сухого фонтана. Там, среди потрескавшегося мрамора, пробивался крошечный росток какого-то сорного растения, жалкий, но упрямый, тянущийся к свету.
— Никто не называет Сиршу по имени, — произнесла она бесцветным голосом. — То есть... иногда называют, но только когда кричат, если я делаю что-то не так. Госпожа Корнелия выкрикивает моё имя, прежде чем ударить. Как будто это часть наказания сначала назвать, а потом...