Отец принял письмо сам — Аяме слышала его шаги в коридоре, торопливые, неровные, шаркающие по доскам. Слышала, как он сломал печать. Слышала — тишину, которая последовала. Длинную. Тяжёлую. Тишину человека, который перечитывает написанное трижды, потому что не верит глазам.
Потом — его голос. Севший, хриплый:
— Аяме. Подойди.
Она подошла. Встала в дверях — в утреннем кимоно, с распущенными волосами, с лицом, которое заставила быть спокойным, хотя сердце уже — уже — стучало быстрее, чем следовало. Потому что она знала. Ждала. Считала дни после ответной записки, после книги, после реки — и понимала: скоро. Если её расчёт верен, если она правильно прочитала его — скоро.
— Что это, отец?
Тачибана Кэндзи стоял посреди комнаты — свиток в руке, лицо серое, как зимнее небо. Но не от горя. От — невозможности. От того потрясения, которое приходит, когда мир делает то, чего ты не просил, не ждал, не заслуживал — и не знаешь, благодарить или бояться.
— Минамото Кацуро, — сказал отец. Медленно. Выговаривая каждый слог, как будто проверяя — звучит ли это вслух так же безумно, как выглядит на бумаге. — Минамото Кацуро просит аудиенцию. Сегодня. В час змеи. По личному вопросу.
Пауза. Он посмотрел на дочь — и в его глазах Аяме увидела то, что видела в каждом круге, когда что-то шло не по привычному сценарию: растерянность. Страх. Надежду — крошечную, задавленную, но живую.
— Личный вопрос, — повторил он. — Аяме. Ты... ты знала?
Она позволила себе — паузу. Вздох. Взгляд в сторону — к окну, за которым февральский рассвет окрашивал небо в бледное золото. Потом — повернулась к отцу и сказала то, что было правдой наполовину:
— Мы говорили. Несколько раз. Я не была уверена, что это... станет чем-то большим.
Отец смотрел на неё. Долго. Глубоко. С тем выражением, которое говорило: я знаю, что ты не говоришь всего, но я слишком устал и слишком напуган, чтобы спрашивать.
— Час змеи, — сказал он наконец. Сглотнул. Расправил свиток — руки чуть дрожали. — Нужно... комнату. Чай. Нужен приличный чай, Аяме. У нас есть приличный чай?
Она улыбнулась — мягко, с нежностью, которая была настоящей.
— Я позабочусь, отец.
Час змеи. Середина утра. Солнце — зимнее, бледное, без тепла — падало косыми полосами через раздвинутые сёдзи, рисуя на татами прямоугольники света. Комната — парадная, единственная в доме Тачибана, которая ещё сохраняла иллюзию достоинства: чистые маты, свиток на стене — старинная каллиграфия, фамильная — и ваза с одинокой веткой сливы. Простота, которая при определённом освещении могла сойти за изящество.