Она рисовала — ширмы для торговцев, свитки для храмов, веера для чайных домов. Цветы — преимущественно. Ирисы, пионы, хризантемы. Но не сакуру. Никогда — сакуру. Это — было единственным, от чего она отказывалась, и Танака не спрашивал почему, только кивал своей седой головой и передавал заказы на сакуру другой ученице.
Месяцы — шли. Лето. Осень. Зима — долгая, тёмная, с холодными пальцами, которые не хотели держать кисть по утрам. Но — мирная. Тихая. Безопасная. Никто не знал её настоящего имени. Никто не связывал тихую художницу под крышей Танаки с дочерью обедневшего аристократического дома. Она стала — невидимой. Песчинкой. Камнем на дороге.
И — почти — поверила.
Почти — забыла, как это бывает: лезвие, входящее под рёбра. Запах крови — медный, солёный, животный. Лепестки — на ресницах, на губах, на мёртвых руках. Это стало — далёким. Сном. Чужой историей, рассказанной чужим голосом. Аяме просыпалась по утрам — в крошечной комнате, пахнущей краской — и не боялась. Впервые за четыре жизни — не боялась.
Может быть — пронесёт. Может быть — достаточно стать никем. Может быть — смерть ищет Тачибана Аяме, а Хару — не знает. Не видит. Не находит.
Зима кончилась.
Весна — пришла.
Заказ появился в марте — от хозяйки чайного дома в верхнем квартале: ширма с весенним мотивом. Большая, шестистворчатая, дорогая. «Что-нибудь — лёгкое, воздушное, с цветами. С теми цветами, которые у вас выходят живыми.»
Аяме приняла заказ. Выбрала мотив — глицинии. Не сакуру — глицинии. Безопасные. Фиолетовые. Не-весенние. Или — весенние, но по-другому: без той сладкой, смертельной нежности, которая была — у тех цветов.
Но для референса — для правильного света, для правильной тени, для того, чтобы поймать на кисть это мартовское дрожание воздуха — ей нужен был сад. Живой. Цветущий. С настоящими деревьями, а не с воспоминаниями о них.
Сад торговца Мураками — на западной окраине, открытый для художников за небольшую плату — был известен своими глициниями. И — своей сакурой. Три дерева. Старых. Огромных. С ветвями, падающими к земле, как занавеси. Но Аяме шла не к ним. Шла к глициниям — на другом конце сада, далеко от розовых облаков, далеко от запаха, который означал — конец.
Она устроилась у пруда — с этюдником на коленях, с кистями в бамбуковом пенале, с чашечкой воды, мутнеющей от краски. Глициния свисала над водой — тяжёлые фиолетовые кисти, полные и гудящие пчёлами. Аяме рисовала — быстро, уверенно, с тем сосредоточенным счастьем, которое приходило только в работе. Линия. Цвет. Ещё линия. Мир — сужался до кончика кисти, и это — было хорошо. Это — было безопасно.