Она подняла голову. В её глазах, за слезами, мелькнула улыбка.
— Ты стал поэтом.
— Я стал человеком.
Она коснулась его щеки — грубо, по-командирски, но тепло.
— Возвращайся.
— Вернусь.
Из темноты бесшумно выскользнула Бастет. Подошла к Каину, села на песок и положила перед ним дохлую мышь.
Каин уставился на мышь, потом на кошку.
— Это мне?
Бастет моргнула — медленно, значительно — и ткнулась носом в его сапог.
— Спасибо. Но я не голоден.
Кошка фыркнула, гордо подняла хвост и ушла в темноту. Мышь осталась.
Сора, наблюдавшая из тени, не выдержала.
— Она тебя кормит. Как Марек.
— Я заметил.
— Ты теперь официально её кот.
Каин вздохнул, поднял мышь и отбросил в кусты.
— Спасибо за заботу, — сказал он в пустоту.
Светоч на крыше палатки ухнул — коротко, утвердительно.
Каин остался у мёртвого котла. Где-то в темноте шуршала Бастет. Он улыбнулся — невесело, но искренне.
И где-то далеко на востоке три человека, которых считали потерянными, спали беспокойным сном. Им снился огонь, голоса и суп, который варит старик, потерявший вкус.
Глава 24: Право остаться
Лина не спала.
Она лежала в палатке и слушала, как дышит лагерь. Селена ворочалась, вздыхала. Исара спала тихо.
Лина села, нащупала куртку и выбралась наружу.
Ночь встретила её холодом. Костёр у котла давно погас. Марек спал рядом на лежанке. Лина обошла его и направилась к южному краю лагеря.
У дозорного камня стояла Селена. Закутанная в плащ.
— Я знала, что ты придёшь, — сказала она, не оборачиваясь.
Лина остановилась.
— Я не могла уснуть.
— Я тоже.
Селена повернулась. В её глазах была не усталость — что-то глубоко личное.
— Пойдём, — сказала она. — Посидим.
Они устроились на плоском камне. Сверху смотрел Светоч. Пустыня лежала перед ними чёрная, бескрайняя.
— Ты хочешь идти, — сказала Селена.
— Да.
— Почему?
Лина задумалась.
— Потому что боюсь. Боюсь, что вы уйдёте и не вернётесь. Что я буду сидеть здесь и ждать, как тогда, в деревне. Я не хочу больше сидеть и смотреть. Я хочу делать.
Она замолчала. Память потянулась к ней — холод, страх, серые плащи.
— Я помню, как их уводили, — прошептала Лина. — Маму и папу. Сначала папу. Он обернулся, хотел что-то сказать, но серые толкнули его, и он упал. А мама кричала. Не громко — так, будто её душили. И я стояла на пороге и не могла пошевелиться.
Она сжала пальцы в кулак.
— Перед уходом мама погладила меня по голове. Сказала: «Сиди тихо. Мы вернёмся». Я поверила. А отец, когда его уже волокли к машине, прошептал что-то — я не расслышала. Но губы его двигались. Может, моё имя. Может, «прости».
— Я не плакала. Не звала. Просто стояла. И когда они ушли, я села на ступеньку и стала ждать. Ждала три дня. Пока не пришла тётя в белом.