— А если бы ты могла его вернуть, но забыть всё, что было после? — спросил Келлен. — Не хочу. То, что было после, сделало меня другой. Не лучше и не хуже. Просто другой.
— Знаешь, — сказала Мира, — в саду я думала, что счастье — это когда ничего не болит. А теперь понимаю: счастье — это когда можешь плакать.
— Я не умею плакать, — сказал Келлен.
— Научишься.
— А если не получится? — Тогда будешь просто смотреть на тех, кто плачет. Им тоже нужен кто-то, кто просто будет рядом.
— Мне страшно, — повторила она. — Что я не смогу рисовать. Что мои картины — только воспоминания.
— А если сможешь? — спросил Келлен.
— Тогда всё будет хорошо.
— А если нет?
Мира подумала.
— Тогда я найду что-то другое. Или буду просто жить.
— Этого достаточно?
— Должно быть достаточно.
Келлен смотрел на неё.
— Ты изменилась, — сказал он.
— Я стала собой. Не той, кем была до сада. Другой.
— Ты помнишь, кем был до Палаты? — спросила Мира.
— Плохо. Помню, что любил мясной пирог. И что ненавидел лгать. И что у меня был брат.
— Этого достаточно.
— Для чего?
— Чтобы знать, что ты не всегда был пустым.
— Иногда я думаю, что пустота была во мне всегда. Просто я её не замечал. А Палата помогла её увидеть. — Увидеть — не значит заполнить. Ты сам её заполняешь. Сейчас. Каждый раз, когда выбираешь чувствовать.
— А ты помнишь, кем была до сада?
— Художницей. Дерзкой. Глупой. Я красила волосы в синий. Мать ругалась, а я смеялась.
Мира улыбнулась.
— Теперь я не покрашу волосы. Боюсь, что это будет выглядеть глупо. Но я хочу когда-нибудь попробовать.
— Попробуй, — сказал Келлен.
— Ты думаешь?
— Да. Глупость — это тоже жизнь.
Глава 37: Что остаётся после
Лагерь затихал. Кто-то уже спал, кто-то ворочался в палатках. Угли в костре догорали.
Элиас сидел в стороне от всех, у большого валуна. Перед ним на тряпице лежали склянки. Он перебирал их одну за другой. Зелёные к зелёным, синие к синим, красные отдельно. Мутно-жёлтую держал бережно — ту самую, с которой ходил в Белую башню. Ту, которую не пришлось использовать.
— Не спится?
Элиас вздрогнул. Каин стоял в нескольких шагах.
— Нет, — ответил Элиас и снова уткнулся в склянки. — Считаю. Вдруг что-то потерял.
— Потерял?
— Нет. Всё на месте.
Каин сел на камень рядом. Молчал.
Элиас перебирал склянки снова. У него была привычка: когда страшно, он пересчитывал их. Пальцы знали каждую колбу.
— Ты не спал? — спросил Каин.
— Считал.
— Боишься?
Элиас поднял голову. В свете углей лицо было бледным, под глазами тени.
— Да. — Он не стал врать. — Боюсь.
— Чего?
Элиас посмотрел на свои руки. Они дрожали.
— Что мои склянки не сработают. Что перепутаю составы. Что в нужный момент под рукой окажется не та колба. И кто-то умрёт.