Человек не отвечал, лишь ставил поднос на пол и уходил, запирая дверь на засов. На третью ночь Сирша наконец услышала резкие, командные крики:
— Убрать паруса!
— Швартовые на причал!
— Приготовиться к высадке!
Корабль замедлил ход, и Сирша, прижавшись ухом к переборке, слушала, как скрипят снасти и плещутся волны о борт. Должно быть, это Альеран. Сирша закрыла глаза и представила, как сейчас откроется дверь, и она выйдет на берег, как свободная женщина.
Дверь открылась, и в проёме появился всё тот же Грейн. Его равнодушное лицо не предвещало ничего хорошего.
— Выходи.
Альеран оказался совсем не таким, каким Сирша его рисовала в своём воображении. Вместо сверкающих мраморных дворцов и широких набережных, девушка увидела узкие, грязные улочки портового квартала, где пахло гниющими водорослями и тухлой рыбой.
Её передали двум незнакомым мужчинам, которые затолкали Сиршу в тёмную повозку.
— Куда мы поедем? — спросила Сирша, и голос её дрогнул.
— В поместье, — ответил Грейн, не глядя на неё. — Садись.
Повозка тряслась по ухабистым дорогам, и Сирша все ещё повторяла про себя имя Валериана: «Валериан. Валериан. Валериан». А потом повозка остановилась, и до неё донеслись звуки множества голосов, выкрики торговцев, плач женщин и детей, звон цепей.
Сиршу вывели на невольничий рынок и грубо швырнули на грязный пол перед каким-то толстым работорговцем, который мельком глянул на бумаги и что-то черкнул в своей книге. Работорговец, осмотрев её зубы и волосы, бросил:
— Серебристая? Редкий товар! За такую дадут хорошую цену на рынке.
Сирша принялась отчаянно звать Валериана. Сначала шёпотом, потом громче, пока голос не сорвался.
— Валериан! Валериан! Я здесь! Помоги мне! Валериан!
Работорговец лениво обернулся на её крик и шагнул к Сирше, издав короткий, лающий смешок.
— Ах, Мортейн! Никогда не видел, чтобы человек так ловко проворачивал свои делишки. Сначала покупает рабыню у провинциального дурака, который не понимает истинной ценности товара, обещает ей свободу, а сам... — он помахал перед носом Сирши бумагами. — А сам уже договорился со мной о перепродаже.
Он снова засмеялся, но на этот раз громче, с явным удовольствием, и бросил взгляд на Сиршу, скорчившуюся на полу.
— А ты, дура, ещё зовёшь его! Он тебя продал, понимаешь?
Сирша замерла, а её крики оборвались на полуслове, застряв где-то в горле, и повисла звенящая тишина. Девушка уставилась на работорговца широко раскрытыми глазами, и не могла вдохнуть. Вот, значит, как. Все слова Валериана о свободе, все его обещания... Всё это было ложью.