— Сергей Дмитрич, — Пашка Кузьмин, сидевший у окна, пошевелился. Его тельняшка, некогда бело-синяя, теперь приобрела равномерный оттенок графитовой смазки, — А если нас тут ГАИ прихватит? У нас же в кузове… ну, вы сами знаете. Почти полтонны «товаров народного потребления», которые ни в одну накладную не влезут.
Липатов снял очки и принялся протирать их платочком. Платок был грязным. Очки — грязными. Руки… Руки Липатова, которыми он привык держать только рейсфедер и логарифмическую линейку, сейчас напоминали руки забойщика в шахте. Въевшаяся в поры металлическая пыль, синяя изолента на указательном пальце, сбитые костяшки.
— Павел, — голос Липатова звучал глухо, как из бочки, — Если нас остановит ГАИ, я им покажу ТУ. У меня папка толщиной в кирпич. Там подпись Рябова, печать «Счетмаша» и согласование с пожарными. Бюрократия — это щит, Паша. Чем больше бумаги, тем меньше вопросов.
Липатов похлопал по тяжелому портфелю, который лежал у него на коленях. Внутри, помимо техзадания, покоились бесценные артефакты: акты о списании «неликвидной стеклотары», доверенности с тремя треугольными печатями и загадочная справка о «проведении полевых испытаний систем телеметрии». В советской системе координат этот ворох бумаг обладал магической силой — он превращал «хищение» в «эксперимент», а «левый рейс» — в «государственную необходимость».
— Знаешь, в чем секрет, Паша? — Липатов посмотрел на напарника поверх мутных очков, — Нужно писать так, чтобы инспектор ГАИ на третьей строчке почувствовал себя идиотом. Больше терминов, больше ссылок на закрытые постановления Совмина. Когда человек не понимает, что написано, он предпочитает не связываться. Для него мы не инженеры, мы — жрецы непонятного культа, за которыми стоит невидимая, но очень тяжелая рука Министерства.
— И эта рука сейчас держит нас за горло, — хмыкнул Кузьмин, — Потому что если мы не довезем это до понедельника, никакая печать Рябова нас не спасет от инквизиции в лице Белова.
— Ага, — хмыкнул Пашка, — Скажем, что везем стратегический запас клавиатур для инопланетян.
Дверь со стороны водителя распахнулась, впуская в душную кабину запах сырости и дешевого табака. Дядя Гриша, необъятный мужик в кепке-аэродроме, вытер усы рукавом.
— Ну чего сидим, интеллигенция? Пошли жрать. Там солянка — ложка стоит. И кофе есть. Ну, то есть написано «кофе», а по вкусу — как будто жженые покрышки заварили. Но бодрит.
Липатов вздохнул. Желудок предательски сжался. Последний раз они ели тушенку в общежитии Калуги, когда солнце только вставало.