Наташа шла рядом с Олегом, чувствуя странную легкость. Они не просто нашли детали. Они решили проблему, которая казалась нерешаемой. И сделали это сами, без приказов сверху, без служебных записок.
— Знаешь, — сказал Олег, закуривая сигарету и с наслаждением затягиваясь, — А ведь это символично.
— Что именно? — спросила Наташа.
— Мы меняем старое на новое. Я починил ему магнитофон с Высоцким — символ эпохи шестидесятых. А он дал нам оптроны — ключ к эпохе цифровой. Бартер эпох.
Наташа улыбнулась.
— Ты становишься философом, Тимофеев. Это от передозировки канифолью.
— Может быть, — он похлопал по карману, где лежали оптроны, — Но главное, что теперь мы сможем подключить эту чёртову ЭВМ к любому корыту, и никого не убьет. Морозов будет доволен.
— Морозов скажет: «Почему так долго?» — передразнила Наташа интонацию начальника.
Олег рассмеялся.
— Это точно. Но в душе он будет прыгать от радости. Как дочка того мастера.
Они шли к проходной, и в кармане у Олега тихо похрустывала картоном коробочка с десятками маленьких черных мостов в будущее, добытых ценой одного отремонтированного прошлого.
Глава 15 Штаб: Синхронизация
Очередной вечер тысяча девятьсот семьдесят восьмого года решил, что он не просто вечер, а испытательный полигон для проверки человеческого организма на термальную стойкость.
Даже к восьми часам жара в здании не спала, а лишь загустела, превратив воздух в лаборатории КБ-3 в вязкую субстанцию, пахнущую разогретым карболитом, пылью и дешевым табаком.
Евгений Громов ненавидел этот запах. И эту жару. На подоконнике, раскинув лопасти, надрывался старый вентилятор, чьих сил едва хватало, чтобы шевелить бумажные схемы, но никак не остужать разгоряченные тела. Рядом с вентилятором сиротливо стояла наполовину пустая стеклянная бутылка кефира с зеленой крышечкой из фольги, а на развернутой газете лежал надкусанный батон и размазанный по обертке плавленый сырок «Дружба». Это был их ужин, их обед и, вполне вероятно, их завтрак. Мошки, привлеченные светом настольной лампы, бились о горячий абажур, падали на листинги с кодом и добавляли в атмосферу ноты мелкого локального апокалипсиса.
И в данный конкретный момент Громов почти ненавидел телевизор «Рекорд-312», стоявший перед ним на верстаке.
— Ненавижу, — с чувством произнес он, обращаясь к серому экрану, — Ты, кусок кремниевого недоразумения. Ты, потомок вакуумного вырождения.
Экран в ответ равнодушно мигал. Изображение на нём было предательски четким (спасибо добытым транзисторам), но вело себя как пьяный матрос на палубе в шторм. Белые, идеально прорисованные строки текста, которые должны были гордо возвещать о наступлении эры персональных вычислений, превратились в диагональные полосы, плывущие сверху вниз с тошнотворной регулярностью.