— В чем?
— В том, что иногда правила существуют для того, чтобы их нарушать. Если бы мы ждали снабжение, мы бы никогда не увидели эту картинку. А сейчас… — он кивнул на светящийся экран, — Сейчас мы сделали шаг в будущее. Пусть и с помощью кусачек и пятикопеечной монеты.
Люба улыбнулась. Впервые за день её улыбка была не нервной, а гордой.
— Мы банда, Громов.
— Мы инженеры, Ветрова, — поправил он, выпуская дым, — А это в нашей стране гораздо опаснее любой банды.
Дверь лаборатории распахнулась. На пороге стоял Алексей Морозов. Он выглядел уставшим, пиджак перекинут через плечо.
— Ну что, заговорщики? — спросил он с порога, оглядывая задымленное помещение, — Почему у вас вид, как у котов, сожравших сметану? И почему пахнет паленой пылью?
Евгений и Люба переглянулись.
— Алексей Николаевич, — торжественно произнес Громов, указывая рукой на монитор, — Разрешите доложить. Проблема полосы пропускания решена. Методом… скажем так, оперативного перераспределения ресурсов. Взгляните на экран.
Морозов подошел к столу. Всмотрелся в четкие, рубленые буквы. Усмехнулся уголком рта.
— КТ316?
— Они самые. Из коридора.
— Надеюсь, дядю Мишу не обидели?
— Дядя Миша теперь знает все про мои помидоры, мою дачу и мою маму, — хихикнула Люба.
Морозов кивнул, и в его глазах мелькнуло уважение.
— Молодцы. Оба. Теперь прячьте улики. Завтра этот осциллограф увезут, и концы в воду. А нам надо готовить демонстрацию.
Он сел за соседний стол и достал свои чертежи.
Штаб революции продолжал работу.
Глава 13 Калуга: Магнитная ночь
Дождь в Калуге шёл не так, как во Владимире. Во Владимире он был чем-то вроде меланхоличного аккомпанемента к размышлениям, здесь же, за окном общежития приборостроительного техникума, он лупил по жестяному отливу с настойчивостью пьяного дебошира, требующего добавить. Капли барабанили в стекло, пытаясь смыть с города серую пыль, а заодно и ту странную авантюру, в которую Сергей Липатов, ведущий инженер и ходячая инструкция, позволил себя втянуть.
Комната общежития, выделенная командировочным, представляла собой печальное зрелище советского минимализма. Облупившаяся краска на подоконнике помнила, казалось, еще хрущевские времена. Стены были оклеены выцветшими обоями в блеклый цветочек, местами пузырящимися и отходящими от штукатурки. Четыре панцирные кровати с провисшими до пола сетками, стол, покрытый испещренной порезами клеенкой, и один-единственный плафон под потолком, в котором, жужжа, умирала муха. Шкаф в углу стоял с перекошенной дверцей, которая скрипела так тоскливо, что её старались не открывать без крайней нужды. Но сейчас этот скудный быт был погребен под слоем промышленного хаоса.