— Спасибо, — просто сказал Морозов, — Теперь у нас есть полный комплект документации на переделку телевизоров. Вы спасли проект.
Громов хмыкнул, доставая сигарету, но не прикуривая.
— Мы просто хотели, чтобы у нас глаза не вытекли, шеф. Чистый эгоизм.
Люба молча улыбнулась Алексею, но её взгляд на долю секунды метнулся к Евгению. И в этом взгляде было что-то, чего раньше там точно не было.
— Всем спать, — скомандовал Морозов, — Завтра тяжелый день. Будем показывать это Седых. Пусть подавится своими лампочками.
* * *
Когда они выходили из проходной, ночной город встретил их благословенной прохладой. Дневная жара отступила, оставив после себя густой запах политых поливальными машинами улиц и цветущей где-то за бетонным забором липы. Окна окружающих домов были темными — нормальные советские граждане давно спали, чтобы завтра утром по будильнику снова встать к станкам, кульманам и школьным доскам.
Громов шел чуть позади, глядя на силуэт Любы. Ветер слегка трепал её выбившуюся из пучка прядь. В этот момент он не думал о тактах процессора, о предстоящих битвах с Седых или о том, что они только что нарушили с десяток должностных инструкций. Он думал о том, что они вдвоем сотворили маленькое чудо внутри деревянной коробки старого телевизора.
Эпоха огромных гудящих шкафов ЕС ЭВМ, к которым допускали только жрецов в белых халатах по предварительной записи, заканчивалась прямо здесь, на этих пустых владимирских улицах. Начиналось что-то новое, дерзкое и свободное.
Громов достал сигарету, щелкнул зажигалкой, но так и не прикурил. Он догнал Любу, поравнялся с ней и просто пошел рядом. В тишине спящего города два безумно уставших инженера шагали в будущее, которое они сами же сегодня и спаяли.
Глава 16 Калуга: Корпусная война
Калуга в июле плавилась, как плохой припой. Асфальт перед проходной завода «Счетмаш» стал мягким и податливым, сохраняя отпечатки подошв тысяч рабочих, прошедших здесь с утренней смены. Воздух был густым, дрожащим над крышами цехов, насквозь пропитанным тяжелыми запахами разогретого гудрона, машинного масла и той особой, пыльной сухостью, которая бывает только в промышленных зонах в середине лета.
Липатов сидел в приемной директора завода уже третий час.
Местная приемная представляла собой натуральное чистилище, обитое деревянными панелями цвета беспросветной тоски. Здесь царила Валентина — секретарь с монументальной прической, напоминающей архитектурные излишества сталинского ампира. Она печатала на машинке «Ятрань» с такой яростью, будто вбивала гвозди в крышку гроба чьей-то карьеры.