— Двадцать минут… — Рябов посмотрел на часы, потом на работающий «Эрфурт», — Черт с ним. Петрович! Тормози малую линию! Ставь их штамп!
— Но Николай Петрович, план… — вяло возразил мастер.
— План мы теперь на немце догоним! — рявкнул Рябов, любовно похлопывая гудящий пресс, — Не зря валюту на него тратили. А этим… этим дайте зеленый свет. И обедом накормите. В столовой, за мой счет. Особенно этого, чумазого. Ему котлету двойную.
Он повернулся к Липатову и подмигнул.
— А Седых своему передай… пусть он в министерстве скажет, что Рябов помнит добро. Понял?
— Понял, — выдохнул Липатов.
— Действуйте. У вас два часа, пока я добрый.
Рябов развернулся и пошел к лестнице, на ходу раздавая указания. Липатов стоял и смотрел ему вслед. Потом он посмотрел на Пашку. Тот пытался оттереть пятно с носа, но только размазывал его по щеке.
Липатов вздохнул, достал из кармана свой белоснежный, идеально отглаженный носовой платок. Подошел к Пашке.
— На, — сказал он, протягивая платок, — Вытрись. Страшилище.
— Сергей Дмитрич, он же испортится, — испугался Пашка, — Это ж батист!
— Бери, — твердо сказал Липатов, — К черту батист. Мы сегодня, Павел, сделали кое-что поважнее. Мы победили хаос. Твоим, к сожалению, методом, но… победителей не судят.
Он посмотрел на папку с чертежами. Теперь, когда рядом гудел оживший пресс, чертежи больше не казались просто бумагой. Они были билетом в будущее. И этот билет был оплачен калужским маслом и наглостью одного владимирского мальчишки.
— Идем, — сказал Липатов, — Надо проконтролировать установку штампа. Я не доверяю этим… Петровичам. У них допуски плюс-минус лапоть.
И Сергей Дмитриевич Липатов, главный педант КБ-3, зашагал к станкам, впервые не обращая внимания на то, что подошвы его ботинок прилипают к полу.
Глава 8 Александров: Брак по расчету
Изолятор брака завода «Рекорд» напоминал чистилище для роботов. Здесь не было адского пламени или котлов с кипящей смолой, но атмосфера безнадежности висела такая плотная, что её, казалось, можно было резать кусачками. Помещение было огромным, гулким и прохладным. Сквозь пыльные, забранные решётками окна под потолком пробивались косые лучи весеннего солнца, высвечивая в воздухе мириады пылинок — сухой, острой пыли, пахнущей канифолью, гетинаксом и перегретым лаком.
Вдоль стен тянулись бесконечные стеллажи. На них, словно черепа в катакомбах, стояли телевизоры. Сотни телевизоров. «Рекорды», «Весны», маленькие «Юности». Одни зияли пустыми глазницами кинескопов, другие были стыдливо прикрыты картоном, третьи выглядели совершенно новыми, готовыми хоть сейчас показывать программу «Время», если бы не ярлыки.