Он посмотрел на свои руки. Они почернели от чернильной пыли.
— Знаешь, Наташа, — тихо сказал он, — Я всю жизнь гордился тем, что я честный человек. Что я делаю всё по правилам.
— Ты и сейчас честный, — Наташа накрыла его руку своей ладонью, — Просто правила изменились. Мы не обманываем, Сережа. Мы спасаем. Если бы мы оставили те номера, эти машины пошли бы под пресс. Или на склад брака. А так — они пойдут к людям. В школы. В дома.
— Может быть, — он устало снял очки и потер переносицу, — Но я все равно испытываю это чувство… какой-то липкой грязи.
— Это не грязь, — твердо сказала она, — Это производственная необходимость. Иди умойся. У нас есть еще час до прихода Морозова.
Липатов кивнул. Он встал, пошатнулся, схватившись за край стола, но устоял.
— Пойду. Надо привести себя в порядок. Встречать комиссию в таком виде… Не по ГОСТу.
Он побрел к выходу, шаркая ногами. В дверях он остановился и обернулся.
— Наташа?
— Да?
— Спасибо за лезвие. Хорошая сталь. Легированная.
Он вышел. Наташа осталась одна.
Она посмотрела на стопку паспортов. Пятьдесят серых книжечек. Пятьдесят судеб. Пятьдесят маленьких побед над энтропией и глупостью.
Она провела рукой по корешкам. Они были теплыми, словно впитали тепло их рук.
— Сдадим, — прошептала она в тишину, — Теперь точно сдадим.
В углу лаборатории, на куче ватников, заворочался Пашка Кузьмин.
— Ммм… маринад… — пробормотал он во сне, — Больше уксуса…
Наташа улыбнулась, положила голову на руки прямо поверх документов и закрыла глаза. До звонка будильника оставалось сорок три минуты.
Глава 31 Финал: Тишина
Тишина в лаборатории КБ-3 имела вес. Она навалилась на плечи, как свинцовый фартук рентгенолога, придавила к земле, заставляя ощущать каждый ноющий сустав, каждую натянутую, как гитарная струна, жилу.
Алексей Морозов стоял посреди комнаты, покачиваясь, словно матрос, сошедший на берег после кругосветки. В ушах всё ещё стоял фантомный гул: визг дрели Левши, стук клавиатур, мат Олега, шелест документов Наташи, треск статического электричества и бесконечные споры о том, чей ГОСТ главнее. Но теперь звуков не было.
Только тяжелое, сиплое дыхание семи человек, разбросанных по лаборатории в самых неестественных позах, напоминающих последствия взрыва на макаронной фабрике.
За окном, за мутным, немытым стеклом, мир готовился к рассвету. Небо над Владимиром меняло цвет с черно-фиолетового на грязно-серый, цвет нестираной больничной простыни. Тридцать первое августа семьдесят восьмого года доживало свои последние минуты.
Алексей сделал шаг. Паркет скрипнул, прозвучав в тишине как выстрел стартового пистолета. Пашка Кузьмин, свернувшийся калачиком на куче ватников в углу, дернулся, чмокнул губами и пробормотал что-то про «шаговый искатель», но не проснулся.