Алексей отвернулся от стенда.
Впереди, в конце аллеи, возвышался корпус КБ. Серый бетонный куб с рядами темных окон. Но на третьем этаже, в угловом окне, уже горел свет.
Кто-то пришел раньше.
Может, Громов, которого осенила идея, как сэкономить еще три байта?
Или Липатов, решивший перечертить схему клавиатуры начисто, без пятен от торта?
Или Пашка, которому не терпелось раскурочить авиационный тумблер?
Алексей улыбнулся. Впервые за это утро по-настоящему тепло.
Они там. Они работают.
Он поправил воротник плаща, сунул руки в карманы и зашагал к корпусу. Походка его изменилась. Исчезла та шаркающая усталость, которая давила на плечи последний месяц. Он шел твердо, размеренно. Как человек, который точно знает, куда идет и зачем.
Под ногой хрустнула сухая ветка. Звук был громким, резким, как выстрел стартового пистолета.
Спин-офф закончился. Началась основная история.
— Ну, держись, советская промышленность, — сказал Алексей Морозов, открывая тяжелую, обитую дерматином дверь корпуса, — Мы идем причинять тебе добро.
Дверь хлопнула за его спиной, отсекая шум улицы и оставляя его в привычном, деловитом гуле институтского коридора. Где-то вдалеке зазвонил телефон, простучали каблуки, звякнуло ведро уборщицы. Жизнь продолжалась.
И это была чертовски интересная жизнь.
Глава 36 Рекламации: Столкновение с реальностью
Пустота в лаборатории КБ-3 после завершения аврала казалась оглушающей. Еще неделю назад здесь стоял грохот, достойный цеха горячей штамповки: визжала шлифмашина, прогрызая полистирол, шипел припой, касаясь канифоли, щелкали клавиши, и над всем этим висел густой мат, смешанный с техническими терминами. Теперь же этот контраст давил на уши не хуже перепадов давления.
Теперь же слышно было только как за окном, в сыром сентябрьском дворе, каркает ворона, да как гудит в углу старый холодильник «Саратов», в котором больше не было шампанского, только банка засохшего клея и половина лимона.
Алексей Морозов сидел за своим столом, глядя на пустую столешницу. Рука, живущая отдельной от разума жизнью, в сотый раз за утро потянулась к лежащему на столе карандашу. Пальцы привычно сомкнулись на деревянных гранях, чтобы занять себя хоть чем-то.
Прошла неделя с момента «триумфа». Семь дней, которые слились в один серый, тягучий кисель. Статья Анны отгремела, как праздничный салют, и, как любой салют, оставила после себя запах гари и темноту.
Первые два дня они просто спали. Громов, кажется, даже не уходил домой, а ночевал в машинном зале на раскладушке. Липатов взял отгул «по семейным обстоятельствам», хотя Алексей подозревал, что Сергей Дмитриевич просто сидит дома, слушает Баха и смотрит на свои руки, пытаясь отмыть въевшуюся в кожу краску от штампов. Левша исчез в недрах макетного цеха, и ходили слухи, что он делает какую-то мебель для дачи Седых, чтобы замолить грехи за украденный полистирол.