— Товарищи, — тихо сказал Алексей, поднимая мензурку.
Все затихли. Громов оторвался от паяльника. Пашка открыл один глаз.
— Мы прошли точку невозврата, — продолжил Морозов, — Назад дороги нет. Заводские планы сорваны, лимиты исчерпаны, инструкции нарушены. Нас либо посадят, либо наградят. Но скорее всего — просто забудут, если мы не заставим это работать.
— Сделаем, — сказал Валера, поглаживая кинескоп.
— Соберем, — кивнул Липатов.
— Запустим, — добавил Громов, и в этот момент на экране осциллографа дергающаяся синусоида вдруг замерла, став ровной и четкой, — О!.. Есть захват! Люба, держит! Держит частоту!
Громов подпрыгнул на стуле, чуть не опрокинув осциллограф.
— Работает! Цепочка работает! Синхронизация железная!
Люба улыбнулась. Это была уставшая, но счастливая улыбка человека, который знал, что прав.
— Я же говорила. Физика, Женя. Против неё не попрешь.
Морозов усмехнулся и выпил теплую водку. Она обожгла горло, но принесла странное успокоение.
Все детали были здесь. Люди были здесь. Мозги были здесь.
Оставалось только одно: собрать из этого хаоса «Сферу-80».
За окном занимался серый, душный рассвет нового дня. Дня большой сборки.
Глава 23 Сборка: Первый контакт
Утро в лаборатории КБ-3 наступало тяжелым, серым ощущением песка в глазах и привкусом окислившейся меди во рту.
Алексей Морозов проснулся от того, что тишина изменилась. Исчез храп Пашки Кузьмина, спавшего на горе поролона в углу, и сменился ритмичным, сухим шарканьем. Морозов с трудом разлепил веки. Шея затекла так, словно он всю ночь держал на плечах тот самый мебельный фургон.
За окном висела белесая хмарь — то ли туман, то ли заводской смог Владимира. В этом неверном свете лаборатория напоминала поле битвы после мародерства: столы, заваленные коробками, мотки проводов, напоминающие внутренности кибернетических чудовищ, и пустые банки из-под тушенки, сиротливо стоящие на краю верстака рядом с мензурками, в которых на дне еще плескались остатки вчерашней «Столичной».
Шарканье издавал Сергей Липатов.
Конструктор из Калуги сидел на единственном свободном табурете перед центральным монтажным столом. Он уже был в своем неизменном пиджаке, хотя галстук так и остался висеть на спинке стула, похожий на удавленную змею. Липатов протирал спиртом клавиши только что распакованной клавиатуры. Он делал это с нежностью, с какой реставраторы Эрмитажа касаются полотен Рембрандта. Ватка в его пальцах двигалась круговыми движениями.
— Не спится? — хрипло спросил Морозов, садясь на продавленном диване и разминая затекшую шею.
Липатов вздрогнул, но не прекратил своего медитативного занятия.