— Не надо про меня писать, — устало сказал Алексей, — Меньше знают — крепче сплю. И я не один. У меня ребята есть.
— Ребята… — эхом повторила она, — Ты для них не просто начальник, Леша. Они на тебя смотрят. И если ты промахнешься — они полетят в пропасть вместе с тобой. Помни об этом.
— Я помню. Каждую секунду помню.
Телефон снова молчал. Калужский фронт был прорван. Оставался Александров. Там, где Тимофеев и Наташа штурмовали бастионы кинескопов.
Алексей посмотрел на часы. Половина четвертого.
— Ладно, — сказала Анна, убирая руку, — Мне пора. Номер стоит. Спасибо за чай, товарищ генерал.
Она улыбнулась, но улыбка вышла грустной.
— Заходи еще, — ответил Алексей, — У нас тут весело. Как на минном поле.
Анна направилась к двери. На пороге она обернулась.
— Леша?
— М?..
— Поспи сегодня. Ты выглядишь так, будто тебя самого нужно паять.
Дверь закрылась. Стук каблуков затих в коридоре.
Алексей остался один. Он потер уставшие глаза, тихо выругался про себя от бессилия. Потом придвинул к себе чистый лист ватмана. Взял карандаш.
В голове крутилась фраза Анны: «Ты страшный человек».
Может быть. Но добрыми людьми строятся только очереди за колбасой. А вычислительные машины строятся злыми, упрямыми и хитрыми.
Он начал чертить. Линии ложились на бумагу ровно и четко. Схема контроллера клавиатуры. Теперь, когда будут формы для толкателей и герконы, нужно придумать, как заставить их работать без дребезга.
Тишина в лаборатории больше не давила. Она стала рабочей. Это была тишина перед бурей, но теперь Алексей знал, что у него есть оружие, чтобы встретить эту бурю.
И где-то там, в полях, его ребята тоже делали невозможное.
Глава 7 Калуга: Железный занавес
Завод «Счётмаш» не работал. Он грохотал, вибрировал и извергал из своих недр низкочастотный гул, от которого дрожали стекла в оконных рамах и пломбы в зубах.
Сергей Дмитриевич Липатов стоял посреди штамповочного цеха и чувствовал себя инородным телом. Песчинкой в идеально отлаженном механизме? Нет. Скорее, скрипичным ключом, случайно попавшим в партитуру для отбойных молотков. На нём был его любимый серый костюм, который он берег для особых совещаний, и белая сорочка, которая здесь, в атмосфере, насыщенной парами масла и металлической пылью, казалась вызывающе неуместной. Словно он пришел на похороны, а попал на заводскую дискотеку.
Пашка Кузьмин стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. Его кеды, еще вчера белые, приобрели оттенок калужской грязи, а на обожженную в поезде руку была намотана свежая, но уже слегка замасленная повязка. Он вертел головой, как филин, пытаясь охватить взглядом гигантское пространство цеха.