Алексей прошелся вдоль рядов.
Гул изменился. Он стал выше, прозрачнее. Машины «задышали».
Липатов снова прошел с пирометром.
— Тридцать восемь, — докладывал он, — Тридцать семь и пять. Тридцать восемь. Температура упала на четыре градуса.
— Четыре градуса — это жизнь, — сказал Олег, вытирая руки ветошью, — Электролиты скажут нам спасибо.
Громов, который все это время не отходил от контроля испытаний, поднял голову.
— Тест продолжается. Сбоев нет. Тот, двадцать седьмой, тоже в строю. Ошибок памяти ноль.
Алексей почувствовал, как ноги подгибаются. Он сполз по стене и сел прямо на пол, рядом с кучей пластмассовой стружки.
Он посмотрел на свои «Сферы».
Они больше не были похожи на прилизанные игрушки с выставки достижений народного хозяйства. Теперь у них были шрамы. Шрамы от сверла.
Они стали уродливее. Но они стали надежнее.
«Красота требует жертв», — подумал Алексей, вспоминая Анну, — «Только обычно жертвует тот, кто хочет быть красивым. А мы принесли красоту в жертву жизни».
— Пить хочу, — сказал Пашка в тишине, — Алексей Николаевич, ну может теперь-то можно к автомату?
Алексей закрыл глаза.
— Валяй, Пашка. Бери ведро. Неси на всех.
Левша поднял голову. На щеке у него отпечатался след от рукава, серый от пластмассовой пыли.
— Знаешь, Леша, — сказал он тихо, — А ведь так даже лучше.
— Почему? — удивился Алексей.
— Теперь видно, что внутри что-то есть. Что оно работает. Дышит, — Валера провел пальцем по краю стола, — А то стояли, как гробы лакированные. А теперь — машины.
Алексей улыбнулся.
— Машины, — повторил он, — Советские персональные машины. Дырявые, но не побежденные.
За окном, в душной августовской ночи, зажглись первые звезды. До первого сентября оставалось полтора суток.
Тест на выживание продолжался.
Глава 30 Документы: Бумажный фронт
Тишина в лаборатории была обманчивой. Это была не та мирная, сонная тишина, которая опускается на учреждения после шести вечера, когда последний сотрудник щелкает выключателем. Нет, это была тишина засадного полка, залегшего в окопах перед рассветом.
Пятьдесят корпусов, выстроившихся вдоль стен, тихо гудели трансформаторами, а из отверстий поднималось марево горячего воздуха. На экранах мерцали серые курсоры и бесконечные столбики цифр — прогонный тест шел уже сорок восьмой час. Машины жили своей жизнью, переваривая биты и байты, нагревая атмосферу и доказывая право на существование.
Но для Натальи Роговой настоящая война разворачивалась не на экранах мониторов, а на шатком столе у окна, заваленном горами серой, рыхлой бумаги.
Бумажный фронт. Самый страшный, самый беспощадный и самый скучный из всех фронтов советской промышленности.