Он вернулся к столу. Оставалось еще двенадцать штук. Самых трудных. Глаза слипались, песок под веками превратился в булыжники.
— Вставай, Кузьмин. Родина тебя не забудет. Но и не вспомнит, если мы не закончим к восьми.
Они допиливали последнюю партию уже под радио — в шесть утра заиграл гимн Советского Союза. Торжественная музыка странно сочеталась с ритмичным скрежетом надфилей.
Когда последняя, пятидесятая клавиатура легла в стопку, Липатов почувствовал не триумф, а опустошение. Он просто выключил настольную лампу.
Утреннее солнце ударило в окно, осветив результат их ночной вахты.
Пятьдесят стальных блоков. Ровные ряды клавиш. Они выглядели… промышленно. Не как поделка из дворца пионеров, а как изделие. Тяжелое, надежное, советское.
Липатов взял одну клавиатуру. Провел пальцем по рядам.
*Так-так-так…*
Клавиши податливо уходили вниз и с сухим, четким щелчком возвращались обратно. Ни одна не залипла. Ни одна не перекосилась. Это была музыка. Симфония допусков и посадок.
— Красота, — выдохнул Пашка, стоя рядом. Он шатался от усталости, глаза были красными, как у кролика, — Прямо как на тех американских машинах, только железнее.
— Лучше, — сказал Липатов, — Потому что это наше.
Он начал укладывать собранные блоки в коробки, бережно перекладывая их старыми газетами.
— Собирайся, Паша. Надо всё это вниз, к подъезду спустить. Морозов телеграфировал, что фургон будет с минуты на минуту.
— А умыться? — Пашка посмотрел на свои ладони, почерневшие от стальной пыли.
— Потом умоешься. Сейчас главное — погрузиться. Мебельный фургон из Москвы ждать не станет, у водителя график.
Они вышли из общежития, нагруженные коробками, похожие на грузчиков, ограбивших скобяную лавку. Липатов в своем мятом костюме, с грязными руками и горящими глазами, выглядел безумно. Но когда он шел по утренней Калуге, ему казалось, что он несет не коробки с железками, а сокровища короны.
Или, по крайней мере, ключи от будущего. Ключи, которые пришлось подгонять напильником.
Глава 20 Александров: Прощание с Зиной
Утро в Александрове пахло не свежестью, а мокрым асфальтом, непрогоревшим бензином А-76 и, почему-то, сдобой. Этот последний запах был самым навязчивым. Он пробивался сквозь вонь выхлопной трубы старенького ГАЗ-53, щекотал ноздри и вызывал предательское урчание в животе, который за последние сутки видел только крепкий чай и половину пачки «Родопи».
Олег Тимофеев стоял у открытого кузова хлебного фургона, привалившись плечом к обшарпанному борту. На грязно-белой будке красовалась выцветшая надпись «ХЛЕБ», причем буква «Л» почти отвалилась, превращая слово в загадочное «Х ЕБ». В этом была какая-то высшая инженерная ирония: везти будущее советской кибернетики в машине, предназначенной для развоза буханок и батонов.