Я улыбнулся. Что ж… вызов принят.
Я протянул руку и щелкнул тумблером питания ВКУ. Экран мгновенно погас, оставив в центре яркую белую точку, которая медленно, неохотно угасала в течение нескольких секунд, пока высокое напряжение стекало с анода кинескопа. Писк трансформатора стих.
Затем я нажал тумблер на самом системном блоке «Сферы». Тяжелый щелчок, и гул блока питания прекратился. Машина уснула.
В лаборатории снова стало тихо, только дождь продолжал барабанить по карнизам.
Я аккуратно нажал кнопку выброса на магнитофоне, достал кассету с Тетрисом и убрал её на место. Никому пока не нужно это видеть. Пусть Громов думает, что вершина интерактивной графики — это его программа расчета баллистических траекторий. Время для игр еще придет.
Я встал со стула, чувствуя, как затекли спина и плечи. Окинул взглядом лабораторию. Кульманы, чертежи, разбросанные детали. Хаос творческого процесса, который завтра с утра нам придется начать превращать в строгие рамки ГОСТов.
Я подошел к окну. Там, во дворе, ветер трепал мокрые ветки старого тополя. Советская осень вступала в свои права. Впереди был ноябрь, сроки сдачи документации, война с заводскими технологами, командировки на производство. Впереди был целый новый том этой странной, сумасшедшей жизни.
Я выключил настольную лампу. Тень поглотила «Сферу», оставив лишь смутный серый силуэт на столе.
Я был готов. Пора было идти домой.
Заперев дверь лаборатории на два оборота замка, я зашагал по гулкому, пустому коридору заводоуправления, вдыхая запах паркетной мастики и думая о том, как завтра мы начнем писать спецификацию на литье пластмасс.
Глава 42 Письмо
Октябрь тысяча девятьсот семьдесят восьмого года ворвался во Владимир без предупреждения, сменив затяжные, меланхоличные сентябрьские дожди на колючий, злой снег с дождем. За огромными, в одну нитку остекления окнами лаборатории КБ-3 творилась типичная среднерусская хмарь. Ветер рвал остатки желтой листвы со старых тополей во внутреннем дворе завода «Электронмаш», швырял их в мутные стекла, словно пытаясь привлечь внимание тех, кто сидел внутри.
Но внутри всем было плевать на погоду. Внутри царил свой собственный, локальный микроклимат, состоящий из запаха перегретой канифоли, застарелого табачного дыма от неизменной громовской «Явы», озона от работающих кинескопов и густой, почти осязаемой усталости.
Я сидел за своим рабочим столом, откинувшись на спинку скрипучего казенного стула, и методично, медитативно потирал переносицу. Последние три недели слились в один бесконечный, размазанный по времени коридор из чертежей, согласований, ругани с заводскими технологами и попыток впихнуть невпихуемое в прокрустово ложе советских ГОСТов.