— Вот, — сказал Копылов. — Видите? Цвет один, шаг отверстий один, форма одна. Чем меньше вы нам сюрпризов подсунете, тем больше будет детей, а не брака.
В механическом показали штампы. Тяжёлые, как приговор. На стене висела таблица размеров: шаги, диаметры, допуски.
— Мы под ваши корпуса сделали новый комплект, — сказал Копылов. — Но если вы ещё раз решите подвинуть отверстия на три миллиметра, «чтобы красиво было», мы с вами лично в термокамеру зайдём, поговорим.
— Буду думать, — пообещал Алексей. — Не только о том, чем рисую, но и чем сверлят.
В заводской столовой кормить их не стали — «командировочным не положено», но дали полчаса посидеть с чаем у окна. За окном метель мотала на ветру ленточки снежной корки.
— Ну что, — спросил Михалыч, когда они остались вдвоём, — страшно?
Алексей потёр переносицу.
Михалыч откинулся на спинку стула, посмотрел куда-то мимо Алексея.
— Понимаешь, Лёша, — тихо сказал он, — схемы мы с тобой можем рисовать какие угодно. Хоть семнадцать уровней, хоть золотые дорожки. Бумага всё стерпит. А цех — нет. Цех — это реактор. Туда суёшь свою идею — она или выживает, или распадается.
— Вы раньше не говорили, что любите метафоры, — сказал Алексей.
— А ты раньше не рисовал мне дорожек по две десятых, — ответил Михалыч. Помолчал. — Я сюда двадцать лет езжу. Сначала лампы, потом транзисторы, теперь мы с тобой с ЭВМ сюда припёрлись. И каждый раз одно и то же. Конструктор хочет, чтобы «как в книжке». Технолог хочет, чтобы «как в прошлый раз». Моя работа — сделать так, чтобы они друг друга не убили.
Он посмотрел прямо.
— Я за тебя тут разговаривать не буду. Я буду переводить. Ты мне говори, что тебе жизненно нужно. Не «хочу», а «без этого не полетит». Я из этого сделаю список. Остальное отдадим Орлу на откуп.
Алексей усмехнулся.
— Список у меня есть, — сказал он. — Самотест, детектор питания, нормальный жгут, стеклотекстолит, магнитофон с фазой. А вот с дырками в корпусе — это я могу и пережить. И с конденсаторами один на две микросхемы — если линия у них не совсем дохлая.
— Вот, уже разговор, — одобрил Михалыч. — Это называется «жизнеспособная ЭВМ». Не идеальная. Живая.
Алексей кивнул. Где-то внутри осталась лёгкая боль от того, что его красивый чертёж будут перекраивать. Но поверх этой боли уже ложилось другое: странное, рабочее спокойствие. Это не катастрофа. Это ещё один шаг. Как всегда.
Обратно ехали в том же пустом «рафике». Дорога трясла, сзади гремели железные ящики — то ли для штампов, то ли для чьих-то ботинок.
Михалыч задремал, запрокинув голову, и храпел, как тихий дизель. Водитель слушал радио, где бодрый голос рассказывал про повышение урожайности.