Когда занятие закончилось, люди ушли быстро. Вечерники не задерживаются ради разговоров. Им домой. Им спать. Им завтра снова к станку.
Мария Константиновна осталась у двери, будто охраняла кабинет от лишних вопросов.
— Работает, — сказала она, когда последний ученик закрыл за собой дверь. Сказала так, будто проверяла исправность не машины, а мироздания. — Только кассеты надо беречь. У нас один умник спросил, можно ли свою музыку записать.
— И что вы? — спросил Евгений.
— Сказала: можно. На магнитофон. Дома. А сюда приносить не надо. — Она посмотрела на «Сферы» и добавила уже тише: — Они у вас… живые. Только хрупкие. Всё хрупкое.
Алексей кивнул.
— Мы старались, чтобы они были не хрупкие, — сказал он. — Но да. В пределах разумного.
Мария Константиновна ушла, оставив им ключи «до вахты». Это было доверие — простое, без росписи в журнале.
В кабинете стало тихо. Настоящая тишина, не школьная. В ней слышался общий гул десяти трансформаторов и редкие щелчки контактов, когда один из телевизоров менял режим развёртки — будто вздыхал.
Люба прошла вдоль столов, аккуратно поправила где-то кабель, где-то — вилку. Привычка. Руки сами делают.
Евгений остановился у третьей машины, присел на край стола и достал пачку «Явы». Потом вспомнил, где находится, и убрал обратно в карман.
— Слушай, — сказал он Алексею, и голос у него был странно ровный. — Я сегодня в машинном зале был. У Кирилла Савельевича. Там ребята из «Авроры» заходили. Ну… по своим делам. И знаешь, что у них на столе лежит?
Алексей не ответил. Он уже понял, что сейчас будет плохая новость — не из разряда «всё пропало», а та, что превращает прошлые победы в дорожную пыль.
— Документация на комплект К580, — сказал Евгений. — Микропроцессорный. Там… — он сделал неопределённый жест. — Центральное процессорное устройство в одном кристалле. Как у американцев, только наше. Копия. Понимаешь?
Люба замерла у ближайшего стола. Медленно повернулась.
— Подожди. — Она сняла очки, протёрла стёкла краем халата, будто это могло помочь понять. — То есть… наш ЦУБ… весь?
— Весь, — подтвердил Евгений. — Сотни микросхем. Килограммы припоя. Седые волосы Михалыча. Всё это теперь — один корпус с ножками. И через год, максимум два, любой умник скажет: «А зачем вы так мучились?»
Люба села на стул, не глядя. Стул скрипнул, жалобно, как старая паркетина.
— Получается… — сказала она тихо. — Мы строили паровоз в эпоху тепловозов?
Евгений усмехнулся без радости.
— Даже хуже. Мы строили паровоз и ещё доказывали в министерстве, что паровоз нужен для подготовки машинистов тепловозов. И ведь доказали.