Наташа посмотрела на него. В этом была логика. Страшная, неумолимая логика.
— И что ты предлагаешь? — тихо спросила она, — Проверить все пятьдесят машин? Сейчас? Три часа ночи, Сережа.
— У нас есть время до восьми утра, — Липатов достал из кармана брюк свой неизменный блокнот и огрызок карандаша, — Я буду диктовать номер с шильдика. Ты сверяешь с паспортом. Если совпадает — ставишь галочку. Если нет…
Он не договорил. «Если нет» означало катастрофу. Переписывать паспорт было нельзя — бланки были номерные, строгой отчетности, выданные под роспись. Испортить бланк означало писать объяснительную на имя начальника первого отдела. Испортить три бланка — выговор. Испортить серию — расстрел. Фигурально выражаясь.
— Хорошо, — Наташа вздохнула и пододвинула к себе список, — Давай. Только тихо. Пашка спит прямо под столом с тридцать пятым номером, не наступи на него.
Липатов кивнул и двинулся вглубь лаборатории, лавируя между столами и спящими телами коллег, как сталкер в Зоне.
— Машина номер ноль-ноль-один, — донесся его шепот из угла, — Серийный номер шасси: восемь-семь-четыре-два-девять.
Наташа нашла нужную строчку.
— Совпадает.
— Машина номер ноль-ноль-два. Восемь-семь-четыре-три-ноль.
— Совпадает.
Процесс пошел. Это было монотонно, гипнотически скучно, но в этом ритме было что-то успокаивающее. Липатов называл цифры, Наташа ставила галочки.
Мир сузился до колонок цифр. В этом мире не было ни усталости, ни страха перед комиссией, ни запаха пота. Только порядок. Липатов любил порядок, и сейчас он насаждал его в этом хаосе с упорством миссионера.
— Машина номер двенадцать… Совпадает.
— Машина номер тринадцать… Совпадает.
Они добрались до середины ряда. Там, где стоял двадцать седьмая ЭВМ — та самая, которая чуть не сгорела и стала причиной «Великой Сверловки».
Липатов присел на корточки, подсвечивая заднюю панель зажигалкой (батарейки в фонарике Наташи сдохли еще час назад).
— Машина номер двадцать семь, — произнес он и замолчал.
Наташа напряглась. Ручка замерла над бумагой.
— Что там, Сережа?
— Серийный номер… восемь-семь-четыре-пять-пять, — голос Липатова звучал глухо, как из бочки.
Наташа провела пальцем по списку. Двадцать седьмая строка.
— У меня в ведомости… восемь-семь-четыре-пять-шесть.
Липатов выпрямился. В неверном свете уличного фонаря его лицо казалось маской трагедии.
— Пятьдесят шестой — это номер шасси от двадцать восьмой машины.
— Значит, перепутали крышки, — констатировала Наташа, — Когда меняли конденсатор. Или когда сверлили.
— Проверь двадцать восьмую.
Липатов метнулся к соседнему столу.