Громов совершил невозможное. Он заставил эти «калькуляторы» думать. Он запихнул в куцые килобайты памяти полноценный интерпретатор, графическую библиотеку и драйвер клавиатуры, который программно гасил дребезг контактов. Алексей помнил глаза Жени два дня назад — красные, воспаленные от ультрафиолета лампы стирания ПЗУ. Он выглядел как вампир, перепивший донорской крови. Но он сделал это. Первая редакция прошивки работала стабильно, как курс рубля в программе «Время».

Напротив Громова, положив голову на сложенные руки, спала Люба Ветрова. Даже во сне она сохраняла какую-то трогательную аккуратность. Ее очки лежали рядом, дужками параллельно краю стола. Люба… Тихий гений схемотехники. Именно она вчера, когда у всех уже опускались руки, указала на паразитную связь в разводке платы, которая «сводила с ума» синхронизацию при нагреве. Без её крошечного конденсатора, впаянного навесным монтажом прямо поверх дорожек, даже дырки в корпусе не спасли бы эти пятьдесят машин. Она нашла изящный выход там, где мужики-инженеры собирались просто всё перепаивать заново. Алексей заметил, что во сне рука Громова почти касалась локтя Любы. Между ними оставался сантиметр пространства, но этот сантиметр был заряжен электричеством сильнее, чем высоковольтный трансформатор строчной развертки.

Алексей усмехнулся. Сухими, потрескавшимися губами.

— Ну что, бойцы, — прошептал он в пустоту, — Отбой. Война окончена.

Он двинулся дальше, лавируя между стульями.

Вот Валера. Спит сидя на полу, прислонившись спиной к верстаку. В руке, даже во сне, сжимает свою любимую отвертку с прозрачной ручкой, внутри которой застыл пластмассовый цветок. Левша был вандалом и творцом в одном лице. Это он, перешагнув через себя и свою гордость мастера, взял в руки дрель и продырявил корпуса, над которыми они тряслись месяцами. «Красота — это когда работает и не горит», — сказал он тогда. И был прав. Теперь ЭВМ напоминали дуршлаги, но они жили. Они дышали через эти дырки. Это был дизайн отчаяния, брутализм советской конструкторской мысли.

Алексей подошел к столу Наташи Роговой.

Наталья спала, уткнувшись лицом в стопку технических паспортов. Тех самых паспортов, где номера были подделаны лезвием «Спутник». Алексей осторожно, стараясь не разбудить, вытянул из-под её щеки последний заполненный паспорт. Бумага была теплой и влажной от дыхания.

В графе «Готовность к сдаче» стояла жирная размашистая подпись Липатова. Чернила чуть расплылись.

Сам Сергей Дмитриевич Липатов сидел на подоконнике, прислонившись лбом к холодному стеклу. Он спал сидя, скрестив руки на груди, как охранник в мавзолее. Его идеальный когда-то костюм превратился в тряпку, галстук исчез где-то двое суток назад, а на пальцах чернели следы преступления — той самой операции по фальсификации номеров. Липатов, человек-правило, человек-инструкция, перешагнул через себя ради общего дела. Алексей почувствовал укол совести. Это он, Морозов, втянул их всех в это. Он сделал из честных советских инженеров шайку контрабандистов, фальсификаторов и авантюристов.