На бумаге, среди карандашных набросков и пятен от кофе, возвышался трофей.
Это была коробка с тортом «Полёт». Безе с орехами, крошащееся от одного взгляда, приторно-сладкое, дефицитное чудо советской кулинарии.
— Я-то, грешным делом, настраивался на кефир с пряниками, — Громов с вожделением принюхался к коробке, — а тут, товарищи, настоящий «Полёт». Жизнь-то, кажется, налаживается.
Рядом, как снаряд главного калибра, стояла бутылка «Советского шампанского». Полусладкое. На этикетке золотом горели медали, полученные винзаводом в какие-то незапамятные времена.
— От Виктора Петровича, — с кривой усмешкой пояснил Громов, кивнув на бутылку, — Лично секретарша занесла. Сказала: «За успешное начало учебного года и отсутствие звонков из Горкома».
— Отсутствие звонков — это нынче валюта, — хмыкнул Алексей, — Открывай, Жень.
Громов подошёл к бутылке с видом сапёра, обезвреживающего мину. Штопора, разумеется, в лаборатории не водилось. Зато водился полный набор инструментальной стали.
— Технический спирт мы пили, тормозную жидкость… не пили, но видели кто пил, — бормотал программист, сдирая фольгу кусачками-бокорезами, — А вот шампанское в КБ — это, знаете ли, буржуазное разложение.
Он ловко поддел проволочную уздечку мюзле отверткой. Хлопок получился негромким, интеллигентным. Дымок вырвался из горлышка и тут же был подхвачен тягой вентиляции.
Разливали в то, что нашли. Алексею достался граненый стакан в подстаканнике, Любе — чистая химическая мензурка с рисками объема, Валере — его личная эмалированная кружка со сколом, Громов взял себе стаканчик из-под сметаны, который неизвестно сколько жил на подоконнике.
Наташа и Олег делили одну чайную чашку на двоих, передавая её друг другу, как трубку мира. Пашка Кузьмин, самый младший, скромно притулился с банкой из-под майонеза.
— Ну, — Алексей поднял свой стакан. Подстаканник звякнул, ударившись о пуговицу манжеты, — Давайте без пафоса. За то, что мы не сели. Ни в лужу, ни… в другие места.
— За физику, — тихо добавил Липатов. Он стоял у окна, держа в руке чашку с отбитой ручкой. Пиджак его висел на спинке стула, галстук был ослаблен на два сантиметра — неслыханная вольность для Сергея Дмитриевича, — И за сопромат. Который выдержал то, что мы сделали с корпусами.
— За дырки! — рявкнул Левша, чокаясь кружкой с мензуркой Любы так, что стекло жалобно дзынькнуло, — За сорок, чтоб их, дырок в каждой крышке!
Они выпили. Теплое, шипучее вино ударило в голову почти мгновенно — сказывались бессонные ночи и пустые желудки.
Затем настал черед «Полёта». Резать его ножом было бесполезно — безе взрывалось крошками, разлетаясь по всему «столу». Поэтому торт просто ломали руками, передавая куски, похожие на обломки айсберга, испачканные кремом.