Алексей откусил кусок приторно-сладкого безе. Сахар скрипнул на зубах. Вкус детства, вкус праздника, вкус победы.

— А помните, — вдруг сказала Люба, слизывая крем с пальца и тут же смущаясь этого жеста, — как вы рассказывали про ту ночь в Калуге? Как вы с Пашкой герконы проверяли?

Она посмотрела на Пашку. Тот покраснел, чуть не поперхнувшись куском торта.

— Я думал, Липатов меня убьет тогда, — признался Пашка, прожевав, — Когда я коробку перевернул.

Сергей Дмитриевич, который в этот момент протирал очки краем рубашки, замер. На его лице, обычно напоминающем гипсовую маску скорби по несовершенству мира, вдруг проступило что-то живое. Уголки губ дрогнули.

— Я хотел, Паша, — серьезно сказал Липатов. Голос его звучал ровно, как дикторский текст, — Я уже прикидывал, как оформить акт списания стажера. Пункт три, параграф восемь: «Утилизация вследствие производственной необходимости». Но потом вспомнил, что у нас нет формы для списания биологических объектов. Пришлось оставить тебя в живых.

В лаборатории повисла секунда тишины, а потом грянул хохот. Смеялся Громов, запрокинув голову и чуть не падая со стула. Смеялся Левша, хлопая себя по коленям. Даже Олег, обычно сдержанный, фыркнул в чашку, обдав Наташу брызгами шампанского.

Липатов улыбался. По-настоящему. Мелкой сеткой морщинок вокруг глаз, расслабленными плечами. Это было сродни тому, как если бы заговорил памятник Дзержинскому на площади.

— А лезвие? — подхватила Наташа, вытирая слезы смеха. Она сидела рядом с Олегом, и Алексей заметил, как рука Олега, лежащая на столе, накрыла её ладонь. Не властно, а бережно. И Наташа не убрала свою, — Сергей Дмитриевич, вы же преступник! Рецидивист! Как вы виртуозно шестерку на пятерку переправили в паспорте двадцать седьмого номера!

— Это была не подделка, — парировал Липатов, надевая очки и возвращая себе крупицу важности, — Это была… каллиграфическая коррекция реальности. Документ должен соответствовать истине. Если истина — это пятерка, а штамп ошибочно выбил шестерку, значит, виноват штамп, а не мы. Я просто восстановил мировую гармонию лезвием «Спутник».

— Гармония лезвием «Спутник», — повторил Алексей, глядя на пузырьки в стакане, — Хорошее название для мемуаров.

Он смотрел на них и чувствовал, как внутри разжимается пружина, скрученная в тугой узел еще в марте, когда в этих пустых стенах только начиналась их безумная гонка.

Они сидели в мягком полумраке лаборатории — измотанные, но преображенные этим финальным рывком, со следами праздничного крема на рукавах. Липатов, хранитель идеального порядка, для которого истина всегда была острее лезвия «Спутник». Громов, скептик с горящими глазами, верящий в логику чистого кода больше, чем в любые лозунги. Валера, чей суровый талант заставил грубую сталь и своенравный пластик подчиниться воле созидателя. Тихая Люба, в чьей внешней хрупкости скрывалась воля прочнее любого металлического каркаса. Олег и Наташа, чье безмолвное единство стало надежнее любой заводской пайки. И Пашка — будущее этой комнаты, уже примеряющее на себя их общую судьбу.