В углу лаборатории, за своим столом, сидела Люба Ветрова. В отличие от Громова, который уже давно избавился от свитера и сидел в помятой футболке, она сохраняла остатки этикета. Её белый халат был застегнут, но рукава закатаны до локтей, а строгий пучок волос начал распадаться, выпуская на свободу непослушные пряди. Она протирала очки краем халата, щуря близорукие глаза на безобразие, творящееся на экране. На её столе царил идеальный порядок хирурга: медицинский скальпель для перерезания дорожек, заточенная игла от шприца для прочистки отверстий от припоя, пинцеты разных размеров. Люба была виртуозом. Там, где другие ставили толстые «сопли» из припоя, она укладывала аккуратные, блестящие капельки, похожие на ювелирные украшения.
— Жень, не ругайся на технику, — тихо сказала она, откладывая очки, — Она чувствует. Знаешь, почему у нас брак бывает? Потому что на заводе собирают без души. Для них это просто план по валу. А мы каждую плату руками греем.
Громов посмотрел на нее. В мерцающем свете экрана, без очков, её лицо казалось беззащитным и удивительно мягким. Он вдруг подумал, что Люба, наверное, могла бы сейчас гулять в парке, есть мороженое в металлической вазочке, ходить в кино на новую французскую комедию. Вместо этого она дышит свинцом и канифолью.
— Любовь Анатольевна, — вздохнул он, откидываясь на спинку стула, — почему вы здесь? Вы же отличница. Красный диплом. Вас в любой «почтовый ящик» с руками бы оторвали, сидели бы сейчас в прохладном кабинете, чертили бы блоки питания для оборонки с допуском секретности и прибавкой к жалованью.
Она пожала плечами, и непослушная прядь снова упала на лоб.
— Потому что там — сплошные бумаги. Там всё давно придумано до нас. А здесь… — она кивнула на экран, по которому бежали кривые полосы, — Здесь мы делаем то, чего не должно было быть. И когда оно заработает… это будет наше. Я хочу видеть результат, Женя. Живой результат.
— Она чувствует только вольты и амперы, Люба, — огрызнулся Громов, пряча за цинизмом внезапно нахлынувшую нежность, и вытер пот со лба тыльной стороной ладони, испачканной в графите, — И сейчас она чувствует, что я близок к тому, чтобы познакомить её с кинетической энергией молотка.
Он снова склонился над клавиатурой телетайпа, который служил им временным терминалом ввода. Пальцы, привыкшие к жесткому ходу клавиш, выбивали дробь, похожую на пулеметную очередь.
— Это программное, — убеждал он сам себя, — Это должно быть программное. Временные параметры поехали. Циклы не сходятся. Где-то я промахнулся с тактами.