Мира посмотрела на него. — Ты прав. Я не та. Но может, это и не нужно. — Может быть.
— Я тоже боюсь, — сказал он наконец.
— Чего?
— Что сорвусь. Что однажды проснусь и пойму — пустота вернулась.
Он посмотрел на свои руки.
— Я убивал людей. Не врагов. Тех, кто не успел убежать. Я делал это без злости, без страха — просто выполнял приказы. Потому что внутри меня не было ничего, что могло бы сказать «нет».
— А теперь есть? — спросила Мира.
— Не знаю. Кажется, есть. Но я не уверен.
— А ты проверял? — Как? — Вспомни то, что чувствовал, когда увидел нас в лагере. Когда понял, что мы пришли за тобой.
Келлен задумался.
— Злость. Сначала злость. Потом… растерянность. А потом тепло. Я не знал, что это, но оно было. — Это и есть ответ, — сказала Мира. — Пустота не умеет греть.
Мира кивнула.
— В саду я смотрела на свои картины — те, что нарисовала когда-то. Они были в кристаллах. Застывшие, идеальные. Я помнила каждую линию. Но не помнила, что чувствовала, когда рисовала.
Она повернулась к Келлену.
— Ремер сказал: «Твоя боль стала искусством. Теперь она вечна». А я думала: зачем мне вечность, если я не могу чувствовать?
— Ты чувствуешь сейчас?
— Да. — Мира прижала ладонь к груди. — Здесь тяжело. Иногда больно. Но это моё.
Келлен сжал камешек.
— Мой брат подарил мне этот камень, когда мне было двенадцать. Сказал, что он на счастье. Я смеялся.
Он замолчал.
— Потом брат погиб. Камнепад. Я стоял и смотрел, как его засыпает. Не мог пошевелиться. Не мог кричать.
— Ты винишь себя? — Всегда. Думал, что если бы я не стоял столбом, а побежал… может, успел бы. — А теперь? — Теперь понимаю: я не мог. Мне было двенадцать. Я просто испугался.
— После этого я пришёл к Палате. Сказал: «Сделайте меня сильным. Чтобы я никогда больше не боялся». Они выполнили обещание.
— И ты перестал бояться?
— Да. И всё остальное перестал. Я стал идеальным солдатом. Пустым. Но сильным.
Он посмотрел на камешек.
— Я не выбросил его. Даже когда стал пустым — не выбросил. Носил с собой всё время.
— Значит, что-то внутри тебя всегда знало, что пустота — не выход, — сказала Мира.
Мира протянула руку.
— Можно?
Келлен положил камешек на её ладонь. Мира повертела его.
— Красивый.
— Простой.
— Иногда простое — самое ценное.
Она вернула камешек.
— А ты? — спросил Келлен. — Что ты помнишь из того времени — до сада?
Мира закрыла глаза.
— Запахи. Мокрой земли после дождя. Краски. Стук кисти о край банки. И голос матери. Она говорила: «Ты рисуешь не глазами — сердцем. Не бойся, если больно. Значит, живое».
— Она жива?
— Не знаю. Её забрали серые, когда я была маленькой. Я не помню её лица. Только голос.