Ах ты ж, дьявол!
Генри опешил настолько, что не нашелся, что сказать.
– Пиши письмо с извинениями и обещай сатисфакцию... в определенной сумме, которую ты выделишь исключительно из своего наследного капитала. Сэр Томас тот еще жмот – он наверняка купится.
Закусив губу от досады и пламенея до самых кончиков упрямых волос – если бы они могли пламенеть – Генри написал извинительное письмо, подписал чек на пятьсот фунтов, вложил в конверт, и Его чертова пэристая Сиятельность велел запечатать все это личной печатью Тейлоров, чтобы не вмешивать родовитую фамилию.
Порку, конечно, Генри не получил, но все случившееся было примерное равнозначно по унижению, и они с братом перестали общаться как раньше – тепло и открыто, с дружескими подначиваниями и пустым веселым трепом обо всем на свете. Их отношения с тех пор дали значительную трещину, которая темной паутиной прошла по сердцу Тейлора и продолжала увеличиваться.
Было больно: постоянные придирки брата казались обидными, унизительными, несправедливо-намеренными, и лейтенант, скорее, из чувства протеста, да еще чтобы позлить спесивого братца, теперь уже специально впутывался во все новые и новые мало-мальски значимые скандалы, предварительно съехав в полковые казармы из фамильного дома, который уже как пару веков стоял на Холмах в Ричмонде.
Мать Генри, Марта, как могла старалась помирить рассорившихся братьев, устраивая семейные обеды и пикники по выходным, но что она могла сделать, когда «позор семьи» упрямо не желает идти на уступки своему сановитому родичу и продолжает изо всех сил куролесить, от души пятная смачными кляксами высокочтимую фамилию.
«Да пусть он катится к своему Дьяволу!» – говорил себе Генри, не желая признаваться в значимости потери. Все равно брат был всего лишь сводный – по отцу.
И у него был еще один старший сводный брат – Стивен, и младшая родная сестренка – Маргарет. Скучный Стивен ни на что на свете не претендовал, ни с кем из родни особо не общался, в свете не появлялся. Несколько лет назад, окончив свой тоскливый Оксфорд, он занимался какими-то одному ему интересными научными опытами.
В этом брат был совершенно сумасшедший на всю голову, и стоило только завести с ним разговор, как Стив тут же скатывался в рассуждения о метафизическом устройстве мира, корпускулах, электричестве и еще какой-то несусветной фигне. При этом глаза его горели так, что становилось больно на него смотреть, а обычно бледные, впалые щеки покрывал рьяный румянец. Покивав несколько минут с фальшиво-натянутой улыбочкой, Генри обычно сбегал восвояси. Свое невеликое наследство средний отпрыск Дерби, понятно, тратил исключительно на эксперименты, и вряд ли замечал еще что-либо вокруг.