– Ну, может, в какой-то степени... Только это все средства, а не истинная цель. То, что на поверхности...
– Так что же?
– Думаю, так или иначе, каждый человек хочетуверенности . Об этом еще Сократ говорил.
– Уверенности? В чем? – вопросил Генри, пропуская мимо ушей неопознанное имя.
– Всегда важно знать, что… ты – молодец, и с тобой все будет хорошо. Разве ты этого не хочешь, англичанин? Ну, так, по большому счету?
– Наверное, хочу…
– У каждого свой путь, чтобы достичь такой уверенности. Вот Тито… он чувствует свою важность, только лишь когда унижает слабых. Напитывает ее тем, что пред ним все бледнеют от страха и… гхм… лебезят. «Прогибаются», как ты говоришь. Да пусть себе измывается, ублюдок, мне не жалко. Впрочем, если это касается только меня. Главное, подыгрывая ему, я получаю то, чего хочу.
– Всегда?
– Да нет, не всегда, конечно. Но редко такой трюк не срабатывает. Почти все драйверы такие – болезненно жадные до преклонения. У них в этом месте провал. Пустота. Им не хватает веры в свою значительность... И поэтому они ненасытно затягивают туда всех, кто рядом. Наполняют этот свой черный водоворот из помоев. Втаптывают туда других, пытаясь заткнуть дыру, чтобы выплыть из своего омута. Только это невозможно. Но зато, мон ами, хорошая новость: ублюдками легко управлять, просто надо позволить себе чуть-чуть склониться.
ГЛАВА 26. БАБАЛАВО
Только Небеса знают, кто будет спасен… [1]
– Как мне вести себя с этим…вашим колдуном ? – опасливо вопросил Генри, когда приятели шли по тропинке сквозь джунгли – к поселению Зафара.
– Главное, постарайся не называть его так… Он – Бабалаво, вообще-то.
– Разве Бабалаво не колдуны? Ты ж сам говорил…
– Ну… В том числе. Но тут больше подходит название «жрец». Это высшая каста служителей Ифá [2]. Так что Бабалаво рангом выше любого колдуна. На языке народа йоруба это слово означает «Отец тайн».
– И в чем тут разница?
Тейлору, на самом деле, стало интересно. Живя в Лондоне, он слишком редко сталкивался с чем-то мистическим. Разве что кормилица своими зловещими сказками пичкала, когда маленький паршивец позволял себе взбрыкнуть, да сам Генри боялся ночью взглянуть в сторону огромного шкафа, в темных глубинах которого постоянно что-то скрипело. Особенно, когда за окном завывал ветер.
Впрочем, однажды поспорив с приятелями, Генри залез в одиночку за кладбищенскую стену и под честное слово провел ночь в одном из заброшенных склепов. Сначала было невыразимо жутко. Ночь выдалась безлунной, и тьма стояла такая – хоть глаз выколи. Храбрец вздрагивал от любого шороха, и за каждым деревом ему виделся призрак. Да еще какие-то таинственные синеватые огоньки беззвучно парили над могилами.