Мы медленно взбирались на пятый этаж. Я держался за стенку, которая была слева от меня. Перила, которые были справа, оказались бесполезны для больной руки.
Между этажами нас приветствовали одинаковые низкие подоконники с облупленной краской, открытым для курения окном и банкой, в той или иной степени заполненной окурками.
— Покурим? — Уральский говорок Светки съел букву «о», получилось «пкурим».
— Дай и мне сигарету! — попросил я.
— Серёжа, не надо.
— Дай!
В открытом окне был виден колодец двора. В похожем колодце, недалеко отсюда, я очнулся, выпрыгнув с третьего этажа дома любимой тогда девушки. Мне было двадцать лет. Из четырех конечностей сломал три. Чудом уцелела правая рука, которая станет увечной позже. Жизнь.
Курилось хорошо. Со Светкой все было хорошо — о том, что наступит утро, я старался не думать, и это тоже неудобная черта моего характера.
— Хочешь, я расскажу тебе одну хтонь?
— А если я скажу «не хочу», ничего не изменится?
— Наверное, мне надо тебе рассказать. В двадцать семь лет я очень хотела ребенка. Я была готова стать матерью. А муж не захотел — он сказал так: «Вам бы только отрожаться».
Меня передернуло. Скажи я такое жене. Моему скудному уму это было непостижимо — сказать такое этой худенькой девочке с рыжими волосами и огромными глазами.
— Чудовищно, — пробормотал я, но она не стала ничего комментировать.
Образ ее мужа-друга рисовался мне омерзительным. Знал бы я тогда, сколько чудных подробностей добавится к нарисованному мною образу.
Прокуренными, в засохшей краске пальчиками она затушила окурок о край банки. Выбросил сигарету и я.
— Только тихо!
За обшарпанной, залапанной многими руками дверью мне открылся длинный коридор коммунальной квартиры. В коридоре горел тусклый свет.
— Тс-с! Проходи.
Она отомкнула ключом замок своей комнаты, и мы попали внутрь Светкиной комнаты.
— Света нет, — сообщила она.
Не было также ничего другого, кроме огромного древнего шкафа, хранящего скелеты прошлых владельцев, металлического стула, маленького ящика-холодильника и коробки из-под него, валяющейся на полу. Сам пол был в какой-то белой субстанции — мелу или известке. Какое-то минимальное освещение шло с улицы.
— Миленько, — сказал я ей.
— Я тебя предупреждала, — хихикнула она.
Я поднял с пола картонку, отряхнул ее и положил в угол.
— Будем сидеть здесь.
— Давай.
Верхнюю одежду мы побросали на крышку ящика-холодильника, достали бутылку из ее рюкзака, приспособили банку из-под краски, обнаружившуюся в шкафу, под пепельничку, и сели на картонку бок о бок.
Я увидел себя как будто со стороны, мужчину сорока трех лет, сидящего на картонке в грязной коммунальной комнате с девочкой тридцати четырех, у которой до сих пор спрашивают паспорт при покупке сигарет. Между нами — бутылка водки. И уже нет никакой пропасти.