Первые числа сентября были зябкими и дождливыми. Еще год назад с Феней на красном поводочке мы с женой провожали сына в одиннадцатый класс. Традиция. Скользкие яблоки из школьного сада. Сладкий стол вечером.
Была суббота или воскресенье, когда мы со Светкой отправились покупать мне свитер.
Светка казалась мне обычной, но нет-нет, и я замечал на ее лице задумчивую, серьезную тень. В строгом сером пальто видеть ее я не привык. Весной я видел ее в дохе и кожанке из дерматина, летом — сплошные сарафанчики чуть ниже попы.
На остановке Светка курила, подняв воротник. Мне было как-то не по себе. Так, словно все нормально, но ненормально.
Мы молча проехали несколько остановок, а потом за окном показался парк, где мы любили гулять с Леной зимой. Я никогда не понимал, почему мы забредали сюда только тогда, когда выпадал снег, и прекращали эти прогулки весной. Так получалось само. Но я отчетливо помню, как мне нравилась уютная Лена с раскрасневшимися щеками, в шубе и смешной голубой шапке. И я ощутил что-то страшное, что, наверное, бывает у всех при тяжелом расставании с прошлым. Я осознал, что никогда больше не приду в этот парк с Леной. Ни-ког-да! И не увижу ее смеющегося лица под голубой шапкой. И маленьких рук в варежках. Сердце куда-то ухнуло и не сразу вернулось на свое место.
Уйти от пустоты легко. От вороха памяти, общих тревог и детей — куда сложнее.
Мне казалось, что, наевшись чумовыми красотками до женитьбы, в Лене я нашел покой и желал этого покоя. Я не рассчитал только одного — покой и мужская природа неожиданно вступили в противоречие друг с другом. Даже со Светкой я мечтал о том, как она будет писать картину, а я в это время — постукивать по клавишам. Врал я себе? Да, конечно, врал. Но ведь никто не мог запретить мне мечтать!
Рядом стояла хмурая, молчаливая и ничего не подозревавшая Светка.
Когда мы вышли, я сказал:
— Пойдем выпьем кофе.
Через час, найдя-таки для меня обновку, мы курили на остановке рядом с мужиком, который разложил на деревянном ящичке свежие, чуть помятые подосиновики.
— Во! Опять сидит, — вдруг обратился ко мне бородатый лесовик, показав рукой на киоск.
Я сделал вид, что не расслышал.
— Целыми днями сидит, — не унимался тот, тыча в вывеску «Кофе».
— Кто сидит-то? — сдался я, вовлекая себя в ненужный разговор.
— Да вон же чайка, чайка!
На крыше киоска и вправду, как большой флюгер, торчала огромная бежевая чайка.
— Голубей ловит и потрошит! Вон, гляди.
Я посмотрел туда, куда указал лесовик.
На асфальте, немного в стороне от ларька, валялся сизый комок из перьев.