Вторым пришёл запах.
Не пластика и офисного дезинфектора, не пластиковый дух новых ноутбуков. Смесь канифоли, табачного дыма и прогретого дерева. Запах радиокружка, мастерской, школьного кабинета труда — всего сразу.
Щеку тянуло вниз. Под лицом было не что‑то мягкое, а шероховатое и твёрдое, с острыми краями. Бумага. Толстая ватманская бумага, чуть шершавой поверхностью.
Алексей пошевелил пальцами. Под правой рукой нащупалось нечто с острыми гранями: уголок картонной коробки. Палец зацепился за шершавый край, провёл по наклеенной бумажной этикетке.
Он поморщился, медленно открывая глаза.
Сон — если это был сон — не исчезал.
Сначала он увидел в упор сероватую бумагу, на которой жирным карандашом были выведены прямоугольники, стрелки и подписи: «АЛУ», «РЕГИСТРЫ», «ШИНА». Карандашом, Карл. Не в Visio, не в VSC, а прямо рукой, с подчёркиваниями и помарками.
Чуть дальше, в фокусе, возникла коробка. Пожелтевший картон, этикетка: «К155ЛА3, 50 шт.». Ни логотипа, ни цветной полиграфии, только индекс и аккуратный круглый штамп приёмки.
Алексей поднял голову выше.
Стол под ним был массивный, деревянный, с выщербленным краем, под которым просматривались следы прожогов от паяльника. Никакого ноутбука. Никакого монитора. Только куча листов, линейка, тушь в баночке, механический карандаш, пепельница, битком забитая окурками «Примы».
Он медленно выпрямился, чувствуя, как тянутся мышцы спины. Пальцы машинально потянулись к тачпаду — встретили пустоту. Левая рука задела крышку коробки; та подалась, загремела, открываясь.
Внутри ровными рядами блеснули черные пластмассовые корпуса с серебристыми ножками. Двухрядные, с ключом сбоку. Он легко узнал их — в памяти всплыли картинки из старых справочников, и кадры видео ютубовских умельцев.
Только сейчас это был не музей, а рабочий стол. И микросхемы были не под стеклом, а в руках.
— К155… — машинально прочитал он вслух. — ЛА3. И-НЕ, значит.
Голос прозвучал странно — чуть ниже привычного, хрипловатее. Алексей замолчал.
Из‑за его спины донёсся звук — короткий металлический лязг, как если бы по столу ударили стержнем отвёртки.
— Морозов! — негромкий, но сердитый голос. — Ты опять за столом ночевал? Совесть есть?
Слово «кульман» пробило остатки сна лучше любого кофе. Алексей медленно обернулся.
Комната была длинная, с высокими потолками и серыми стенами, по которым тянулись трубы отопления. В два ряда вдоль окон стояли кульманы. Над каждым — лампа‑«прищепка», дающая жёлтое пятно света.
На некоторых кульманах висели развернутые чертежи — схемы, монтажные планы, ватманы с аккуратными синенькими подписями тушью. На других — только кнопки и циркули, аккуратно разложенные по краю.